Чтение онлайн

— Что будет? — спросила Верка.

— А то, — равнодушно ответила Гафа, — пришьют Агата «ромашки». Он знает, я думаю. Сам такой. Ром. Коса на камень нашла.

Агат, одетый, лежал на койке в смежной комнате, машинально поглаживал потертую рукоять пистолета.

Что там лопочет Гафа? Коса на камень?.. Ну-ну. Посмотрим, кто тут коса, а кто камень. Табор идет к нему в город. Ну, что ж… От таборных не укроешься. Надо смешать колоду. И козыри надо сменить. Есть еще прикуп.

Агат принял решение, встал, вышел к женщинам. Верке сказал:

— Остаешься. Вот бабки. Через неделю не будет меня, не дергайся с места. Живи, как жила.

Верка вскочила:

— Агат, Агат…

— Цыц, — бросил Агат. — Я сказал.

— Куда ты, морэ? — спросила Гафа, хотя такого как будто и не положено спрашивать у мужчины.

Агат покосился на Гафу, на Верку и снова бросил, как сплюнул:

— В табор, сикухи.

Такого в таборе не бывало. Собрался крис в деревенской избе, и перед всеми встал на колени Агат. В тишине слышно было дыхание стариков.

— Я за смертью приехал, ромалэ, — сказал Агат. — Виноват перед вами. Убейте.

Старики молчали. Сашка не знал, как быть. Агат заявился в табор один. Законы знает. Приговорен… Может, сломалась душа? Не такой он… Значит, пошел ва-банк. Жить-то он хочет. Но в данный момент он гость. Гостя не убивают. Что делать, баро? Думай, думай. Люди, хочешь или не хочешь, спросят тебя.

Тут пхури заговорила:

— Каждый из нас, ромалэ, в своей печали и в своей радости. Так мы устроены. Но на всех есть закон. А кроме закона цыганский Бог — Дэвла… Он жизнь, он и смерть… Человек одинок, ромалэ, вы знаете. Каждый плывет в реке жизни, не зная ее истоков. Этот цыган, ромалэ, он на коленях, приговорен. Убьем его — одним из нас на земле станет меньше, и сами сделаем так. Только ведь сам он явился на суд. Не утаю, ромалэ, я дала Сашке совет, чтобы послал человека в город покончить с Иваном. Мне карты велели. Тот человек погиб от пули, мы знаем. Но Ванька себя защищал. Он цыган, не овца…

Старики заговорили: «Так всегда было», «Верно говоришь…», «Думать надо, ромалэ», «А с Ванькой что делать?».

Пхури подняла руку.

— Расскажу я историю, может, она что и прояснит. Один цыган не мог удержаться, чтобы не воровать, чтоб удаль свою не показывать. Но и совесть имел. Так тоже бывает. Пошел он к попу: «Батюшка, хочу покаяться да передать церкви деньги за краденых лошадей. Помолись за меня». Поп деньги взял. Прошло время, снова цыган идет: «Батюшка, каюсь, вот еще деньги». Поп взял. Когда цыган в третий раз заявился с этим же делом, поп говорит: «Что ты мне деньги носишь? Лучше бы ты работал да покупал себе лошадей, не воруя». Цыган ответил: «Ты в этом деле не понимаешь. Краденые лошади лучше купленных. А деньги — пыль, деньги цыгану не впрок».

Старики засмеялись, огладили бороды. Пхури продолжила:

— Ваньку гордость из табора увела, первым стать захотел. Не здесь, так хоть в городе, в воровстве. А жизнь повернула его обратно. Думаю, можно принять его в табор. Повинную голову меч не сечет.

Сашка мог бы и сидя говорить. Но встал. Его ноздри дрожали от гнева.

— Пхури, я раньше слушал тебя. Ты меня убеждала и подсказывала. Теперь удивляешь, старая. Ты как будто ослепла. Или мы Ваньку не знаем?.. Этого волка в овчарню примем? Под ним земля загорелась, вот он и блеет. А зубы-то — волчьи.

— Ты пуглив стал, баро, — сказал Касьян. — Что нам Ванька?

— Да он давно уже не Ванька. Он вор в законе, как в городе говорят. Агат он. По локоть в крови его руки.

— Нас не касается, — сказала пхури. — Это дела городские.

— С ума ты сдвинулась, старая, — сказал Сашка. — За ним большой хвост. Уголовка за ним придет в табор.

— Чужих не пустим, — молвил Касьян. — И может, ромалэ, Тимофея сейчас послушаем?

— Говори, Тимофей, — согласились цыгане.

— Я скажу, — вступил Тимофей, сдвинув брови. — Душа моя рвется. Сын он мой, так? Сам Дэвла велел беречь сыновей. За сына велел отдавать свою жизнь. Так оно? Так. А Ваньку в табор принять нельзя.

Цыгане ахнули:

— Как так?

— Что говоришь, Тимофей?!

— Я знаю Ивана получше вас. Сашка прав, ромалэ. Играет Иван, за дураков нас держит. А мне он больше не сын, пусть уходит. Нет у него души. Иначе я сам бы стал за него перед вами хоть на колени, а хоть и с ножом. И бился бы до смерти, ромалэ. «Нет» — мое слово.

«Будь проклят!» — подумал Агат.

— Пусть уходит, — сказали старики.

— Так и будет, — подвел черту Сашка.

С потемневшими лицами расходились цыгане. И не посмотрели вослед Агату, шедшему деревенской улицей к своему «вольво».

Сны Артура причудливы. Прошлое, явь, сюжеты из кинофильмов — все сходится в них, составляя мозаику диафильмов. Движения нет — а смена картинок, перетасованных как придется. Самое странное — он, очнувшись, все помнит. И это вторая жизнь его разума. Параллельная жизнь. Зазеркалье.

На сей раз увидел себя на взморье… Будто ушел из отеля, гуляет один. И знает, что это глупость: спуститься в лифте, пересечь вестибюль под взглядом портье и выйти к прибою по бесконечной каменной лестнице. Бриз трепал его куртку. Дробился свет фонарей, освещающих спуск с горы. Позади спал громадный отель. Скулила собака. Полная луна выбелила пляж и слоеные обрывы скал. Артур сел на лежак, брошенный у шипящей по галечнику воды. Взад и вперед прошла, как призрак, женщина в шали, накинутой на узкие плечи. Потом села рядом. И закурила. Ее глаза блестели, как камни в воде.

«Не бойтесь», — сказала она. «Кого мне бояться? — спросил он легко. — Кому я тут нужен?»

…А в номере — духота. Цветы какие-то, вроде герани. Негромкое соло трубы. И женщина. «Что-то не так? — спросила она. — Вы встревожены, сударь?» — «Просто бессонница. Ничего не хочу». Она посмотрела в упор: «Это, сударь, депрессия». «Я не подвержен, — сказал Артур. — Делаю, что хочу». «Море не помогает?» — тихо спросила она и положила прохладную руку ему на лоб и висок. Он спросил: «А вы что не спите?» «Меня приговорили! — сказала она спокойно. — Мужчина один. Я умру. Прощаться приехала, сударь мой». «Ну, ты и шутишь», — сказал Артур и, разозлившись, пошел из номера. Притом так хлопнул дверью, что с потолка посыпалась побелка.

…Он встретил ее на дороге в горы. Она держала в зубах прозрачную виноградину. Раскусила, увидев его. В ее руке была гроздь, просвеченная солнцем. «Не забивайте голову ерундой, — сказала она. — Думайте о книгах. Все будет в порядке. Вас убивает беспамятство. Надо все вспомнить, и будет порядок». «Как это верно! — сказал Артур. — Сударыня, вы проницательны».

…Снова ночь и луна. Снова море и камни. В каменной щели под берегом в лунном свете стайка рыбешек. Море спокойно, как залито маслом. Женщины нет. Но это, по сути, не женщина. Это его судьба то его дразнит, то уговаривает терпеть. Тут появилась рыжая собачонка. Вроде бы колли, но очень уж мелкая, ростом с болонку. Щенок?.. Собачонка вертела хвостом и ластилась. Артур погладил ее и велел идти спать. А то проглотит акула. Они пошли рядом, собака жалась к его ноге… В его номере было тепло. Артур закурил. Постель была наготове. Вошла женщина, села в кресло. «Выпить нечего», — извинился Артур. «Я принесла с собой», — сказала она, ставя на столик коньяк и баночку кофе «Килиманджаро». Артур такого кофе сроду не видел. Да и коньяк какой-то турецкий, марка — «Меджлис». Во сне все возможно, подумал Артур, сознавая, что все это сон, и желая смотреть его до конца и даже чуть корректируя.

«Что привело вас, сударыня?» — «Хочу о море поговорить». — «Вы здесь одна, сударыня?» — «Абсолютно…» Она пересела к нему и сунула руку под ворот его рубашки. Было приятно и чуть щекотно. Грудь ее была твердая и прижата к его плечу. «Вас же приговорили, сударыня», — вспомнил он вдруг. «Ну, вы комик… — сказала она, серебристо смеясь и прижимаясь все крепче. — Забудься». «Я расскажу…» — бормотнул Артур. «Да пошел ты!» — захохотала Судьба, и руки ее продвинулись ниже, лампы погасли, ночь навалилась, музыка приближалась и удалялась, было невыносимо, качалась луна, гремело сердце, сверкнула зарница, в окна ударил дождь… «Бессонница…» — выговорил Артур и проснулся.