Далекое море
Шрифт:
– Ух ты, а профессор Хван-то у нас еще та темная лошадка.
– И что же дальше?
– Представляете, тут она говорит: «Я звоню из Китая, по дороге в аэропорт потеряла свой телефон, паспорт и кошелек. Ты же знаешь, с телефонными номерами я не дружу, но вспомнила, что ты работаешь в университете. Кое-как раздобыла твой номер. Будь другом, отправь, пожалуйста, на счет одного моего здешнего знакомого деньги на билет. А по прилете я сразу отдам». И я…
– И что же вы? – спросила она.
Профессор Хван сделал еще глоток вина. И сказал:
– Я без всяких слов, молча повесил трубку.
Все спутники враз умолкли.
– Вы боялись, что придется вновь встретиться с ней, когда, вернувшись в Корею, она захочет отдать долг? – не удержалась от вопроса профессор Пак.
– Нет, – ответил профессор Хван. – Тут же все просто, как дважды два. Потеряй она кошелек, паспорт и телефон в чужой стране, с какой стати она стала бы искать номер того, с кем рассталась более двадцати лет назад? Скорее всего, она уже обзвонила всех своих знакомых, но, не добившись результата, от безвыходности стала вызванивать свою старую любовь… Разве не такой сценарий вырисовывается? И я думаю, моя специализация на драме тут ни при чем.
Она внимательно посмотрела на профессора Хвана. Теперь-то, кажется, она понимала, почему профессор помнит наизусть последние строки эссе «Судьба».
16
Всю дорогу от метро до Мемориального парка 11 сентября бушевала стихия. Сильнейший шквальный ветер, зажатый и мечущийся между зданиями, практически не давал двигаться вперед. Он шел впереди, слегка опустив голову, время от времени оглядываясь на нее.
– Как ты там? Живая еще? – спросил он, перекрикивая завывания ветра.
– Боже, ну и ветрище! Шагу невозможно ступить! – крикнула она в ответ.
И тогда он подошел к ней. Схватившись за его рукав и согнувшись в три погибели, она зашагала рядом.
– Я спросила у своей племянницы: «Как там в Нью-Йорке с погодой? В чем ехать?» Она ответила: «Тетя, представь, что тебе предстоит подъем на Пэктусан, особенно если собираешься на Манхэттен!» Я тогда лишь посмеялась, а она ведь как в воду глядела… Это какой-то кошмар! Даже на Пэктусане ветер навряд ли так свирепствует.
Сквозь шквальные порывы донесся его смех.
– И все же в Корее холоднее. Там ветер до костей пробирает.
– Да ну, в Сеуле не так ветрено. Да и расположен он на широте пониже.
Их диалог побудил ее дописать в сердечный блокнот еще один пункт:
3. Оказывается, в Сеуле ему, студенту духовной семинарии, было очень и очень холодно…
Когда они повернули за угол здания, ветер внезапно прекратился и перед их глазами открылось неожиданное зрелище: на огромной территории, где раньше стояли башни-близнецы, раскинулись два внушительных бассейна, напоминающих водоемы с падающей водой. Не требовалось никаких слов, чтобы прочувствовать глубокий смысл, заложенный архитектором-проектировщиком в название мемориала «Отражение отсутствия». Грудь стеснило.
– Ты же слышала об этом памятнике Reflecting Absence? Наверно, название можно перевести как «Отражение небытия» или «Размышления о пустоте»… Говорят, бегущая вода символизирует слезы погибших людей и их близких.
Удивительно, но именно в тот момент ветра не было. Или она его не ощущала? Возможно, внезапно ожившие воспоминания о страшной трагедии ее просто-напросто оглушили… Хотелось поплотнее запахнуть пальто и броситься на колени. У самой кромки воды, на парапетах бассейнов, как на надгробьях, были выгравированы имена погибших. Здесь словно в десятки тысяч раз умножились те пустующие стулья в берлинском доме профессора Каймера, на которых мог сидеть отец. И нескончаемые потоки слез текли с этих надгробных плит. Вот и у Руми в его стихах каждый «надгробный камень» плакал, точно водяная мельница. Тут и там над именами виднелись цветы. Минуло целых двадцать лет, но сюда по-прежнему приходили люди. Поражало отсутствие промозглого ветра. В абсолютной тишине, не проронив ни слова, она обошла мемориал. В одном месте под белой розой рядом с именем женщины увидела надпись: «И ее нерожденный ребенок». Руки молитвенно сжались.
Перед лицом смерти мы заново переосмысливаем… нет, не что есть смерть, а что есть жизнь…
Купив билеты, они вошли в здание Музея 11 сентября и, минуя пирамидальный вход, встали на эскалатор, ведущий под землю. Так начался их спуск с нулевого уровня Граунд-Зиро.
– Вон тот стальной каркас поддерживал рухнувшую Северную башню.
Взглянув по направлению его руки, она увидела что-то вроде громадной стены, исчезающей в недрах земли, куда хода нет. Если живительная тень пальм Майами и дивный закат Ки-Уэста были раем из мечты, то теперь, миновав беснующийся в стихии Манхэттен, олицетворяющий наземный мир, они начинали сафари в преисподнюю, где вместо рыкающих львов и тигров бродит смерть.
– А вон там – лестница, что спасла бесчисленное количество жизней. Вот только пожарные, поднимающиеся навстречу спускающимся, все до единого погибли.
Подняв голову, она увидела огромную стену, на которой была высечена цитата римского поэта Вергилия: «No day shall erase you from the memory of time».
«Никогда не наступит день, что сотрет вас из памяти времени».
17
В семинарии в Хехва-доне, в комнату посещений, он вышел к ней завернувшись в толстый шарф, сказав, что простужен. Глаза запали, лицо изнуренное и скорбное. Тогда был такой же весенний день с пронизывающим ветром. Он протянул ей, выпускнице старших классов, английский журнал. С обложки смотрело благообразное лицо епископа.
– Архиепископ Ромеро. Из Южной Америки. На прошлой неделе ушел из жизни человек, который в одиночку сражался на стороне бедных. Погиб смертью мученика. Его застрелили ультраправые реакционеры прямо во время мессы, которую он проводил.
Судя по всему, в память о погибшем епископе он держал строгий пост. Простуда тут была ни при чем.
– Здесь его интервью, напечатанное незадолго до гибели.
Устроившись с ней рядом, он раскрыл журнал.
– У тебя же с английским хорошо?
От него веяло какой-то странной стылостью. Сидя подле нее, он водил пальцем по строчкам в журнале, зачитывая вслух:
Как вам известно, я родился в бедной семье. Были времена, когда и мне приходилось голодать. Однако после поступления в духовную семинарию в Риме в процессе учебы я начал забывать о своем происхождении… Да, я изменился. Хотя на самом деле я всего лишь снова обрел свой дом.
Братья и сестры, я рад тому, что нашу церковь преследуют из-за неравнодушного отношения к бедным и заботы о них.
Пусть однажды они захватят радиостанции и закроют газеты, лишат нас слова или даже отберут жизни у наших священников и епископов, останетесь вы – народ! Даже без священников каждый из вас станет рупором Бога и гласом пророка, а значит – посланником!
Мир, в который мы верим, – это плод справедливости!
Дочитав до этого места, он умолк, словно у него перехватило дыхание от нахлынувших чувств.
– Не предпринимай он ничего, его бы не тронули. Не поддержи он бедных, закрой он глаза на остальное, ему бы ничего не угрожало. Затронь он лишь поверхностно этот вопрос, его бы даже зауважали. Однако он не оставил без внимания нуждающихся и изо всех сил, от всей души защищал их интересы.