Чтение онлайн

Первым заговорил хладнокровный Бучан:

– Считаю, что мы отклонились от поставленного мной вопроса о прогрессе.

– Скажи прямо, Бучан, что мы пытаемся свернуть на восток, – заметил Миллер, который гордился своими шутками и был бы не прочь заслужить репутацию вольтерьянца. – Но ничего, пусть сегодня состоится еврейский вечер. Мы давно уже не обсуждали еврейский вопрос. Полагаю, предрассудки нам чужды: здесь собрались истинные философы. К тому же все мы не меньше любим наших друзей Мордекая, Пэша и Гидеона оттого, что они евреи. Все мы произошли от Адама и похожи друг на друга до тех пор, пока не проявятся различия. А если заглянуть в историю, то у каждого найдутся какие-нибудь недостойные предки, поэтому не хочу никого обидеть, говоря, что не очень высоко оцениваю ту роль, которую еврейский народ играет в истории. Думаю, в прежние времена с ним обходились чудовищно, но полагаю, мы против унижения любого человека, будь то белого, черного, коричневого или желтого. Кстати, у меня есть одна любопытная старинная немецкая книга. Сам я не читаю по-немецки, но один приятель недавно читал вслух и переводил истории о предрассудках в отношении евреев – о том, как их оговаривали. Знаете, в чем заключалась одна из этих историй? В том, что они наказаны исходящим от их тел дурным запахом. И это, как утверждал автор в тысяча семьсот пятнадцатом году, – чистая правда, так как об этом говорили древние. А вот другие сведения, по его словам, неверны: например, что запах пропадает сразу после обряда крещения, а каждое из принимавших участие в распятии десяти колен Израилевых подверглось особому наказанию. Помню, что у Ашера правая рука короче левой на ширину ладони, а у Нафтали – уши и запах свиньи. Что вы об этом думаете? Мы привыкли смеяться над историями о раввинах, но что касается небылиц, то, по-моему, по всему миру они одинаковы. И все же, как я уже сказал, готов согласиться с философами прошлого века в том, что евреи как народ не сыграли значительной роли в истории, хотя Пэш и утверждает, что они умнее всех на свете и способны заткнуть за пояс весь остальной мир. Но если так, спрошу я, то почему они этого не делают?

– По той же причине, по которой самые умные люди страны не заседают в парламенте и не вносят туда свои идеи, – с готовностью ответил Пэш. – Вокруг слишком много дураков.

– Пустой вопрос – способен ли наш народ заткнуть за пояс остальной мир, – подал голос Мордекай. – Каждая нация выполняет свою работу и является членом единого мира, обогащенного вкладом каждой из них. Но Иегуда Галеви справедливо заметил, что Израиль – это сердце человечества. Под сердцем он понимал суть привязанности, объединяющей народ и его семьи в почтительной любви; преклонение перед высшими потребностями человека, а также доброту, милостивую к бедным, слабым и немым, которые несут за нас ярмо.

– В высокомерии евреи не отстают от других народов, – заключил Лайли. – А если и отстали, то вовсе не от скромности.

– О, каждая нация любит похвастаться, – возразил Миллер.

– Да, – с иронией отозвался Пэш. – Причем некоторые делают это в текстах, написанных на иврите.

– Какую бы лепту ни внесли иудеи в историю человечества, они представляют неподвижный, застывший народ, – продолжил Лайли. – Упрямо держатся за древность. Некоторые воспринимают либеральные идеи и при этом демонстрируют хорошие способности, но нация в целом не несет в себе развития.

– Неправда! – воскликнул Мордекай, с прежней энергией подавшись вперед. – Есть ли на свете другой народ, о котором можно справедливо сказать, что его религия, закон и моральная жизнь составляют единое целое? Есть ли народ, сумевший сохранить и умножить духовное богатство в то самое время, когда его ненавидели с яростью лесного огня, выгоняющего из нор зверей? Существует притча о римском поэте. Когда его корабль потерпел крушение, он поплыл к берегу, зажав в зубах свиток со своими творениями, и сумел их спасти. Но какие истории справедливо отражают образ нашего народа? Его сыны героически сражались за место среди других наций. Да, когда им отрубали руку, они вцеплялись в землю зубами. Но когда плуг и мотыга прошли там, где стоял их храм, они сказали: «Дух жив, а потому давайте превратим его в долговечную оби-тель – долговечную потому, что он обладает способностью передвигаться и его можно передавать из поколения в поколение. Тогда наши нерожденные сыновья смогут обогатиться прошлым и построить надежду на неизменном фундаменте». Они так сказали и так сделали, хотя часто дышали с трудом, словно в гробу, или лежали, раненые, в куче мертвых тел. Гонимый и испуганный, как бездомный пес, иврит заслужил восхищение и зависть своим богатством и мудростью, расточая их вместе с кровью, чтобы наполнить роскошную ванну неиудеев. Иврит впитал знания и распространил их. Его рассеянные по чуждым странам сыны стали новым финикийским народом, работавшим в мраморных карьерах Греции и отдававшим миру сокровища земли. Исконно присущий дух нашей традиции не стоял на месте, но использовал памятники прошлого как семена, прорастающие добродетелями закона и пророчества. Провозгласив: «То, что прежде было вашим, отныне стало нашим», – узурпаторы читали букву нашего закона как темное писание и делали из пергаментных свитков подошвы для озверевших от ярости и жестокости армий. А тем временем наши мудрецы растили и преумножали знания, насыщая их новым смыслом. Однако народ наш широко рассеялся по миру, а ярмо угнетения оказалось не только тяжким, но и мучительно болезненным. Изгнаннику приходилось жить среди жестоких людей – там, где самосознание его народа проявлялось не ярче, чем свет солнца во времена римского владычества, не проникавший в пещеры, где прятались наши праотцы, не ведая, что в этот час на воле – день или ночь. Стоит ли удивляться, что многие из нас невежественны, ограничены в мыслях, суеверны? Стоит ли удивляться?

С этими словами сидевший возле огня Мордекай встал и положил руку на небольшую каминную полку. Возбуждение его росло, хотя голос, поначалу необычайно сильный, заметно слабел и становился хриплым.

– Стоит ли удивляться? Ночь снизошла на них, и они утратили зрение. В темноте трудно что-нибудь рассмотреть. Солнце осветило пророков, а их день остался во мраке. Их ритуалы напоминают безымянные реликвии. Но разве даже главные неиудейские народы не имеют невежественного большинства? Они презирают наши безграмотные обряды. Но куда страшнее безграмотность, не соблюдающая обрядов, опустившаяся до хитрой жадности лисы, для которой любой закон – всего лишь ловушка или лай встревоженной собаки. Под высохшей до состояния предрассудка памятью таится упадок. Среди живущей на трех континентах невежественной массы, соблюдающей наши обычаи и приносящей покаяние божественному единству, душа иудаизма не мертва. Возродите органический центр еврейского народа: позвольте единому Израилю, создавшему и взрастившему религию, стать материальной реальностью. Глядя в сторону своей земли и государства, наш рассеянный по всему миру народ сможет познать достоинство национальной жизни, имеющей собственный голос среди народов Востока и Запада. Тогда мудрость и искусность наших братьев смогут, как в древние времена, стать средством общения и понимания. Пусть это придет, живое тепло достигнет отдаленных уголков Израиля, а предрассудки исчезнут не от позорного отступничества, а от яркого света великих событий, расширяющих чувство и превращающих знание в молодой побег возлюбленных воспоминаний.

Голос Мордекая ослаб, однако не стал менее впечатляющим: чахоточный блеск глаз восполнил недостающую силу. Источником необыкновенного возбуждения послужило присутствие Деронды. Именно ради него, не жалея сил, пророчествовал Мордекай, для которого этот момент обладал силой завещания. Он не смотрел на Деронду: в эти минуты он не видел ничего вокруг и даже вряд ли заметил бы, если бы кто-нибудь схватил его за руку. В сознании Деронды вновь прозвучали сказанные ранее слова: «Вы должны не только помочь, но стать моей душой: верить в то же, во что верю я; действовать по моим законам; разделять мои надежды; созерцать те образы, на которые я указываю; видеть славу там, где вижу ее я!» Сейчас они приобрели особый пафос. Перед ним в живой, страдающей реальности предстал тот, кто до сих пор казался лишь результатом воображения. Человек, погруженный в бедность и безвестность, ослабленный болезнью, сознающий приближение смерти, но все-таки активно живущий в невидимом прошлом и будущем, сожалел лишь о том, что не сможет увидеть тот светлый день, о котором мечтал, – далекий день, в лучах которого ему не суждено согреться, но которому он отдал всю страсть своей пылкой души.

Мордекай снова сел, и все присутствующие посмотрели на него с откровенной добротой и нескрываемым сочувствием. Однако случилось так, что тот, кто питал к нему наибольшую симпатию, испытал и острую потребность возразить. Добродушный и рассудительный Гидеон заговорил первым:

– Ты по-своему смотришь на вещи, Мордекай, и, как утверждаешь, считаешь свой взгляд разумным. Знаю, что ты не рассчитываешь на чудесное возрождение Иудеи. Но ведь тебе, так же как и мне, известно, что эта тема обросла множеством нелепостей как со стороны евреев, так и со стороны христиан. А что касается связи нашего народа с палестинцами, то она породила только растлевающие предрассудки и закон о бедных. Распутников и бездельников он считает трудоспособными бедняками, после смерти заслуживающими особой заботы архангела Гавриила. Бесполезно бороться с фактами, мы должны ими руководствоваться – вот что я называю разумным подходом. Самые образованные и либеральные из тех, кто исповедует нашу религию, выступают за очищение литургии от таких понятий, как «буквальное исполнение пророчеств о возрождении еврейского царства» и ему подобных. К тому же избавленный от нескольких бесполезных обрядов иудаизм станет самой простой из всех религий – не барьером, а средством объединения с остальным миром.

– Просто как дерево, – заметил Пэш, иронично усмехнувшись. – Нужно лишь с корнем вырвать его из земли, оборвать листья, снять кору, обрубить все неровности, пригладить сверху и снизу. После этого его можно положить куда угодно: вреда не будет, больше оно не прорастет. Можно сделать трость, а можно бросить в костер вместе с остальным мусором. Не понимаю, почему наш мусор должен считаться более почтенным, чем мусор брахманизма или буддизма.

– Пэш, ты говоришь так потому, что утратил сердце иудея, – возразил Мордекай. – Я восхваляю не предрассудки, а живительные родники спасительной веры. Что есть рост, наполнение, развитие? Ты начал с этого вопроса, а я прилагаю его к истории нашего народа. Я утверждаю, что, пока наши люди не вернут себе единую национальность, их жизнь, вдохновлявшая весь мир, не достигнет своего высшего проявления. Что мне до того, что десять колен Израилевых бесследно исчезли или что многочисленные дети Иуды смешались с населением других стран? Посмотри на наших сынов! Да, их одежды разорваны, они повержены, осквернены и затоптаны, но на их груди сияет драгоценный знак. Пусть богачи, короли коммерции, постигшие все науки и искусства, ораторы, политические деятели, в чьих жилах течет еврейская кровь, а ум полон гибкости еврейского гения, – пусть все они скажут: «Мы поднимаем знамя, мы объединяемся в труде тяжелом, но благородном, как труд Моисея и Эзры». У них достаточно богатства, чтобы выкупить свою землю у развращенных, обнищавших захватчиков. Они обладают умением политика, чтобы интриговать; красноречием оратора, чтобы убеждать. Разве нет среди нас пророка или поэта, способного заставить уши христианской Европы пылать от стыда перед ужасным позором междоусобной борьбы, на которую Турция смотрит как на смертельную драку зверей, для которой предоставила арену? В нас достаточно мудрости, чтобы создать новое государство – благородное, простое, справедливое, как в прежние дни. Тогда наш народ обретет естественный центр – сердце и разум, чтобы наблюдать, направлять и действовать. Оскорбленный еврей получит право на защиту в суде наций точно так же, как оскорбленный американец или англичанин. А весь мир выиграет ничуть не меньше, чем выиграет Израиль: ведь в сердце Востока появится государство, несущее в своей груди культуру и понимание всех великих стран. Появится призванная остановить вражду земля, нейтральная территория на Востоке – такая же, какой для западного мира является Бельгия. Конечно, возникнут немалые трудности. Знаю, что они неизбежны. Но если в нашем народе вспыхнет огонь возвышенного подвига, работа пойдет.

– Да, Мордекай, можно с уверенностью утверждать, что, как только твою доктрину примут великие игроки биржи и высоколобые профессора, все трудности исчезнут как дым, – иронично заключил Пэш.

Деронда, наделенный природным сочувствием к тем, в чью сторону нацелены стрелы презрения, не смог не ответить на выпад Пэша и заявил:

– Если мы обратимся к истории, то с изумлением увидим, что многие великие перевороты поначалу казались безнадежными. Возьмем в качестве примера то, о чем все мы слышали: успешное объединение Италии, которое наверняка скоро завершится полной победой. Вспомните рассказ Джузеппе Мадзини [69] о юношеском стремлении к восстановлению величия родной страны и обретению новой свободы. Сколько усилий он приложил, чтобы возбудить высокое чувство в других молодых людях и вдохновить их на подвиги. Почти все, что существовало вокруг, противилось замыслу. Соотечественники проявляли невежество или безразличие; правительства действовали враждебно; Европа не верила в успех. Конечно, те, кто презрительно наблюдал со стороны, часто выглядели мудрыми. И все-таки теперь мы видим, что пророчество оказалось на его стороне. До тех пор пока теплятся остатки национального самосознания, нельзя утверждать, что не наступит день его возрождения.

– Аминь, – произнес Мордекай, для которого слова Деронды стали лучшим лекарством. – Необходим фермент. Необходима искра. Мысль о наследии Израиля бьется в пульсе миллионов людей. Она живет в их жилах как непознанная сила, как утреннее возбуждение толпы. Она подобна врожденной части памяти, словно во сне бродящей среди надписей на стенах, которые созерцает, но не может распознать и обратить в речь. Пусть вспыхнет факел еврейского единения! Пусть разум Израиля раскроется в великом практическом деянии. Пусть начнется новое переселение, новое превращение Израиля в страну, чьи сыны по-прежнему будут встречаться в самых дальних уголках земли подобно сынам Англии и Германии. Пусть бизнес уводит их далеко от родины: все равно у них останется дом, очаг и суд по законам своей страны. Готов ли кто-нибудь сказать, что этого не может быть? Барух Спиноза [70] не обладал преданным еврейским сердцем, хотя разум его вскормлен грудью еврейской традиции. Он выставил напоказ наготу отца и провозгласил: «Те, кто его презирает, несут высшую мудрость». И все же Барух Спиноза признался, что не видит причин, почему сыны Израиля не могут снова стать избранным народом. Кто смеет утверждать, что наша история и наша литература мертвы? Разве они не так же живы, как история и литература Греции и Рима, вдохновившие революции, воспламенившие мысль Европы и заставившие трепетать неправедные силы? Это наследие восстало из могилы. А наше наследие никогда не переставало трепетать в миллионах человеческих душ.

Мордекай вскинул руки и умолк. Гидеон был явно тронут, и хотя не удержался от возражения, голос его звучал мягче и дружелюбнее, чем прежде.

– С одной стороны, хорошо, что ты, Мордекай, умеешь так много извлечь из наших воспоминаний и нашего наследия, – заговорил Гидеон. – Но существует и другая сторона, наполненная не только благодарностью и безобидным величием. Наш народ унаследовал и изрядную долю ненависти. Вокруг до сих пор витают многочисленные проклятия и затаенная вражда, дошедшие со времен преследования. Почему ты говоришь только о хорошем и забываешь все дурное?