Чтение онлайн

– Причина мне известна, – произнес он наконец. – Но я не буду говорить даже об их мелких семейных делах. Жилище этой семьи для меня священно, а история, до тех пор пока не затрагивает интересы других людей, принадлежит только мистеру Коэну и его близким.

Деронда почувствовал, как к лицу прилила кровь – верный признак упрека, к которому он не привык, – и неожиданно для себя оказался в затруднительной ситуации там, где не сомневался в конкретном ответе. Волнения дня обострили эмоциональное напряжение, поэтому, имея в кармане сумму, достаточную для выкупа кольца, он отказался от запланированного визита к Коэнам. В эту минуту они потеряли для него всякий интерес.

– Я оставлю вас здесь, – проговорил он, останавливаясь.

Мордекай в свете газового фонаря взглянул на спутника с тревогой на изможденном лице и спросил медленно, с особой значительностью.

– Когда вы вернетесь?

– Можно не называть конкретной даты? Вы позволите как-нибудь вечером, после вашего дежурства в книжной лавке, зайти к вам? Полагаю, Коэны не будут против, когда узнают о наших встречах наедине?

– Ничуть, – ответил Мордекай. – Но помните, что дни мои сочтены, а все надежды покоятся исключительно на вас.

– Я их оправдаю, – заверил Деронда. – Приду через неделю, в первый же свободный вечер. Если удастся, то в субботу или в понедельник. Поверьте.

Он снял перчатку и протянул руку. Мордекай горячо ее пожал и воодушевленно проговорил:

– Это свершилось, а остальное грядет!

Так они простились.

Представьте борьбу, возникшую после разговора с Мордекаем в сознании Деронды, привыкшего не только глубоко чувствовать, но и живо вопрошать. Не наделенному столь острой восприимчивостью молодому человеку старый еврей и его странная речь показались бы явлением необычным и повергли в замешательство, однако на Деронду это произвело настолько глубокое впечатление, что, подчиняясь своей обычной пытливости ума, он начал анализировать причины своего волнения и отыскивать средства противостять ему. Сознание того, что он попал под влияние пылкой веры в него Мордекая, вызывало серьезную тревогу. Характерной особенностью Деронды было пугаться всего, что близко подступало к нему. Если бы он прочитал, что такое событие случилось много веков назад в Риме, Греции, Малой Азии, Палестине или Каире с неким молодым человеком, разочарованным повседневной скукой и стремящимся обрести чувство товарищества и осознание долга, то счел бы это вполне естественным. Так неужели он должен стыдиться собственного волнения лишь потому, что одевается к обеду, носит белый галстук и живет среди людей, способных осмеять его чувства, не заметив в них ничего, кроме высокомерной причуды? Трусость перед модным невежеством и легкомыслием была чужда Деронде. Но столь же чуждой казалась ему готовность следовать по неизвестному пути без согласия разума.

Что же, в конце концов, произошло на самом деле? Деронда совершенно точно знал, как ответил бы на этот вопрос сэр Хьюго: «Чахоточный еврей, доведенный до крайнего фанатизма жизненными трудностями и приближением смерти, нашел в Даниэле собственную противоположность, воплощение некоего иллюзорного образа – плод отчаяния и надежды: отчаянья при мысли о конце земной жизни и неистребимой надежды на распространение фанатичных идей. Пример, возможно, странный, исключительный по форме, но по сути своей отнюдь не редкий. Фанатизм не был явлением столь же распространенным, как банкротство, хотя в различных проявлениях встречался нередко. Пока Мордекай стоял на мосту, ожидая воплощения своих иллюзий, другой энтузиаст не сомневался, что подобрал ключ к тайнам Вселенной, который превосходил идеи Ньютона, и что все физики вступили в заговор, чтобы уничтожить его открытие и оставить Вселенную на замке. Еще один открыл новую метафизическую систему, отличающуюся от прежних только на волосок и потому единственно верную. Здесь и там по свету бродят ужасные создания с лихорадочно горящими глазами в поисках человека, обязанного их выслушать. Мордекай отличался от них более трогательной внешностью и более страстной, убедительной манерой речи. Он был поэтичнее, чем какой-нибудь общественный реформатор, смотрящий на мир как на цветной параллелограмм, или энтузиаст, улекающийся, к примеру, канализационной системой. И все-таки Мордекай относился именно к этому типу людей. Конечно, было бы правильнее и человечнее поддержать его, утешить и успокоить. Но какова вероятность, что его идеи действительно имеют ту ценность, которую он им приписывал? Человек опытный в таких случаях обычно заранее знает, что следует думать и как поступить. Что же касается убежденности Мордекая в том, что ему удалось найти новое, полное сил «Я», здесь его ждало самое тяжкое – и вместе с тем последнее – разочарование».

Деронда слышал все эти скептические нашептывания и, более того, отчетливо повторял в собственных мыслях. Это был не первый, но самый яркий случай, когда он чувствовал, что представлявшаяся его разрешению задача касалась вечного вопроса о родстве пророков и великих благодетелей человечества с безумными мечтателями и создателями фантастических изобретений. Сведите описание известного человека к абстрактному перечислению его качеств и усилий, и он сразу окажется в опасной компании. Коперник и Галилей были твердо убеждены в правоте своих идей, но столь же непреклонно был убежден в своем открытии и изобретатель вечного двигателя. Невозможно по достоинству оценить человеческие умы, прибегая к одной общей мерке. Если мы хотим избавить себя от неправильных приговоров, то должны понять суть того предмета, который возбуждает в энтузиасте возвышенную работу духа. Только это убережет нас от легкомысленных выводов. Следует ли сказать себе: «Пусть последующие поколения судят о достоинствах великих умов»? Но ведь мы и есть первое звено последующих поколений, и их суждение может быть справедливо только на основе наших справедливых суждений. Без этого условия даже паровая машина не воплотилась бы в реальность, а так и осталась в уме Джеймса Уатта [65] .

Подобный ход мысли был свойствен Деронде и не позволял ему презрительно относиться к Мордекаю, даже если бы старый еврей не заявил на него особых притязаний, так взволновавших молодого человека.

В чем же заключались требования страждущей души? «Вы должны не только помочь, но и стать моим воплощением: верить в то же, во что верю я; действовать по моим законам; разделять мои надежды; созерцать те образы, на которые я указываю; видеть славу там, где вижу ее я!» Принять подобные требования как обязательство в прямом смысле было бы нелепо. Сделать вид, что принял, было бы бесчестно. Деронда радовался, что в пылу сострадания удержался от легкомысленного обещания. Трудно было вообразить более нелепое притязание, основанное на бездоказательном предположении о еврейском происхождении Деронды. Существовало ли когда-нибудь более голословное утверждение?

Однако с тринадцати лет глубочайшая привязанность Деронды основывалась именно на бездоказательном предположении, что сэр Хьюго – его отец. Он привык скрывать и тайно лелеять свои чувства, и подобное состояние нравственной безвестности превратилось в его привычное состояние.

А теперь представьте, что своевольное убеждение Мордекая в еврейском происхождении Деронды и экстравагантное требование его безусловной преданности стали для Даниэля предвестниками настоящего открытия и истинного духовного пробуждения. Что, если он действительно еврей? Что, если идеи Мордекая действительно овладеют его умом? Что, если ему суждено позаимствовать у Мордекая тот идеал личного и гражданского долга, к которому он смутно стремился всю жизнь?

Тогда Деронда начал задавать себе другие вопросы. Если бы то влияние, которому он, по собственному мнению, поддался, исходило от уважаемого профессора, крупного специалиста в определенной области знаний или признанного голосом своего времени философа, разве пришло бы кому-нибудь в голову его осмеивать? Неужели он, Деронда, может отказать Мордекаю в духовной силе лишь на том основании, что он бедный еврейский труженик и встречаться с ним приходится в комнатушке таверны «Рука и знамя»? Существует ведь легенда об императоре Домициане, который, узнав о еврейской семье из рода царя Давида, где должен был родиться властитель мира, в тревоге послал за этими людьми, но когда увидел их рабочие руки, тут же отпустил, решив, что властитель не может выйти из такой низменной среды. Между тем другой человек, раввин, в ожидании стоял у ворот Рима, веря, что Мессию следует искать среди входивших в город бедняков. «Как император, так и раввин ошибались, полагаясь на внешние черты: бедность и плохая одежда не являются признаками вдохновения, – возразил Деронда внутреннему собеседнику. – Поэтому лишь бедное воображение способно отвергать из-за них преданность и ученичество».

Более убедительным предлогом для отказа от идей Мордекая служило то, что он излагал их не по обычной научной системе, а в форме провидческого озарения. Но разве многие ученые мужи не доходили до своих открытий без провидческого рвения и слепой веры? А душевное влечение к поставленному себе идеалу и страстная вера часто делают больше, чем зрелый ум.

Ученые могут рядом формул доказать верность своих доводов и представить иллюзорный мир в форме аксиом, под которыми стоят три буквы: QED [66] . Ни одна формула мысли не спасет нас, смертных, от ошибочного понимания предмета размышления. В то же время вдохновенный мечтатель на ощупь может добраться до своей возвышенной, хотя и туманной цели. Не вдохновенная ли мечта руководила Колумбом, хотя никто не желал его слушать и не понял его идей?

«Не могу же я ограничить сознание предубеждением, – сказал себе Деронда, – что между этим евреем и мной не может возникнуть значимых отношений только потому, что он облекает все в иллюзорную форму. Кем стану для него я и кем станет для меня он, не может целиком зависеть от его идей относительно нашей встречи. Для меня наше знакомство – дело простое, и к нему меня привела цепь реальных событий. Не встретив Майру, я вряд ли заинтересовался бы евреями и уж точно не отправился бы на праздные поиски Эзры Коэна, не зашел бы в лавку мистера Рэма и не спросил, сколько стоит биография Маймонида [67] . Мордекай, мечтавший об ученике, в свою очередь, увидел во мне воплощение своих чаяний. Я в достаточной степени соответствовал его образу. Он принял меня за своего. Что, если его впечатление – старый еврей во Франкфурте предположил то же самое, – несмотря на все доводы против, справедливо и мне действительно суждено разделить некоторые из его идей? Но что, если исход окажется совсем другим? В этом случае мне неизбежно придется жестоко разочаровать беднягу. Не исключено, что следует готовиться именно к такому результату. Боюсь, никакая нежность с моей стороны не облегчит его страданий. А если я не разочарую его – будет ли результат менее болезненный для меня?»

Деронда погрузился в сомнения. В последнее время в душе его возникли чувства, пошатнувшие то отвращение, с которым прежде он думал о себе как о еврее. К тому же он был романтиком и видел трепетный интерес в возможности присоединиться к легиону юных героев, отправляющихся на поиски тайного наследия, тем более что путь этот лежал не только в области практической деятельности, но и в области мысли.

Уверенность в том, что его отец – англичанин, лишь укрепилась ввиду возникших сомнений, и если вдруг когда-нибудь эта уверенность оказалась бы иллюзией, он не нашел бы сил сказать: «Я должен радоваться». Преодолевшая все обиды любовь к сэру Хьюго заставляла в страхе отвергать даже тень подобного предположения.