Чтение онлайн

– Уходят, уходят поганые! Назад поворотили! – пришла радостная весть.

Надо бы обрадоваться, воздать хвалу Всевышнему, но силы покинули несчастных загнанных в леса людей. Каждый вспомнил навеки оставшихся позади, над лесом поплыл бабий плач.

Новгород, такой большой крепкий град, расплескавшийся по обе стороны Волхова, принял беглецов с чувством глубокой вины. Никто не смел поднять очи. «Что же вы не пришли? Ведь мы же посылали?» – вопрошали новоторы, но ответа не было. Каждый спасается сам, чего ж тут не понятного? Град, долго выбирая путь воина или купчины-гостя, предпочел сторговаться, у Святой Софии уже сбирали дары для поганых – откуп, чтоб не трогали. Бог им судья, дали приют и на том спасибо.

Ватагу Микулы на левый берег не пустили: княжна и малый княжич – милости просим, а ушкуйники пусть на правом берегу сидят, от греха подальше. А уж Мирошкиничу так и вовсе в граде не место.

– Да как вам не совестно – он за ваш Новый Торг дружину положил, а вам крыши над головой для его людей жалко? – возмутилась Дарья.

– И на этом берегу крыши есть. Сам князь тут сидит, у него пусть приюта и просит.

– Попросим, – надменно проговорил Микула.

По лицу мужа Дарья видела, что, если бы не отягощенная беременностью жена и уставшие люди, он немедленно бы развернулся и ушел прочь. Вымаливать что-либо было не в его привычке.

Повернув к княжьему городцу, Микула отпустил Дарью вместе с новоторжской посадницей Марфой и еще несколькими боярынями выполнить обет – поклониться за спасение чудотворной софийской иконе «Знамение Пресвятой Богородицы». Взяв Михалку за руку, Дарья пешком преодолела мост и прошла через ворота детинца.

– Еще краше Торжка, – восхитился Михалка, – Дарена, а этот тоже сгорит, да?

– С чего б ему сгореть? Тартары ж назад повернули. Смотри, какое узорочье.

Немытые, в грязной от въевшейся копоти одежде, наскоро перекусившие от выставленных на заставе новгородцами столов, новоторжские бабы заставляли оборачиваться сытых и выхоленных новгородцев. Но никто упреков не чинил, люди почтительно кланялись, сумев разглядеть дорогие кожухи, ряды бус и серебряные перстни на пальцах.

Храмов, в том числе и белокаменных, беленых, было в Новгороде превеликое множество, ушлые купцы, опасаясь грабежей, складывали в церковных подполах товары. Кто ж посмеет ограбить святое место! Хитро придумано. Снег с дорог был тщательно выметен, открывая ровные ряды деревянных настилов, на улицах ни одних простых ворот, все в мудреном узорочье. Чистота, порядок, богатство на показ. А все ж Дарье здесь не понравилось, все было чужим, а еще душа болела об оставшемся черным пеплом на снегу Торжке, с которым она так быстро успела сродниться.

А вот Великая София потрясла, поманила под беленые своды. Мощь, строгость линий, величавость – здесь было все, чего не могло и представить не избалованное впечатлениями воображение гостьи из скромного Гороховца. Дарья долго молилась у чудотворной иконы, аккуратно перечисляя сначала тех, кому желала здравия, потом почивших… и да, упомянула и Матрену, а при имени Солоши не сдержалась и разрыдалась. И не ведала, что так привязана была к сестрице. Надо взбодриться, негоже раскисать под сводами божьего храма.

Прикупив на торгу новую одежу и немного еды, и простившись с новоторжскими боярынями, Дарья с Михалкой побрели в договоренное место, где их уж ждал с возком Ратша. В притороченном позади коробе виднелся куль с мукой и хвосты мерзлой рыбы, как видно, опытный денщик сходил на торг с большей пользой.

– Микула Мирошкинич велел прикупить, – объяснил он. – Там пошарь, светлый княжич, пряник тебе припасен.

Михалко радостно кинулся грызть подарок.

– Как князь встретил? – осторожно спросила Дарья.

– Хорошо встретил, двор дали, места много, уж баню топим. В тепле сегодня спать будем!

Чистая, обряженная в новое Дарья лежала на широком ложе, обнимая Микулу, он медленно водил здоровой рукой по ее шелковым волосам.

– Болит? – проворковала она.

– Почти нет. Уж можно и меч брать, разнежился с тобой, – мурлыкнул Микула, блаженно потягиваясь.

У них уже были краткие торопливые ночки под елками, когда, вжимаясь в снег, они спешили урвать миг для ласки, но так-то, без оглядки, лучше, нежнее.

– Князь тебя и Михалку видеть завтра желает. Готов сродника своего взять под покров на воспитание.

– Нет! – встрепенулась Дарья. – Я его не отдам! Вот еще, у него и родная сестра есть.

– Никто ж не заставляет, – улыбнулся Микула, – это ж он так, из вежливости, кличет. И меня в дружину к сыну своему Александру зазывал.

– А ты что ж? – поднялась на локтях Дарья.

– Домой хочу. На Вятку. Может, потом и приведу ватагу подсобить, а сейчас, как лед растает, кораблики прикупим и прочь поплывем. Али тебе тут приглянулось? Так я останусь.

Дарья оценила, но такой жертвы ей от мужа не требовалось.

– Не любо мне здесь, тоже к Вятке хочу.

– А ежели бодаться придется, там уж другой посадник, должно, сидит?

– Потерплю, все равно осилишь.

Микула раскрыл ей жаркие объятья.

– Только обида у меня на тебя есть, – все ж выдала Дарья потаенное.

– Какая такая обида? – нахмурился Микула.

– К этой рыжей, дочери новоторжского боярина, сватался, а мной сперва побрезговал. Да нешто я хуже, хоть и байстрючка? – выплеснула да отвернулась.

Микула упрямо повернул глупенькую женку к себе:

– Нешто приятно то сочинять, чего и нет? – сверкнула в темноте его белозубая улыбка.

– Но ты же сватался к ней, а ко мне нет, – надула губы Дарья.

– Да как же нет, ежели я к твоему крестному Дедяте со сватом Вадимом ходил, все честь по чести, как положено?

– И что ж Дедята? – засомневалась Дарья.

– Уперся вначале – не ровня наша лебедушка ушкуйнику. Пришлось признаваться.

– В чем? – тихо спросила Дарья.

– Что люба ты мне, от того и надобна.

– Слыхал, как меня чудно теперь кличут? – положила ему голову на грудь Дарья.

– Как?

– Ватаманша, – прыснула она со смеху.

– Да чего ж тут смешного? – с наигранной серьезностью произнес Микула. – Ватаманша и есть.

За окошком громко загорланил петух, возвещая новый день.

Май 1239 г.

Холодный ветер боролся с весной – гнул верхушки деревьев, поднимал зябкую рябь на реке и в клочья рвал сизые облака. Но здесь, на теремном крылечке, за высокой бревенчатой стеной было тихо и уютно. А попробуй-ка, студеный озорник, доберись, схвати за ребра, подуй за ворот – не выйдет.