Чтение онлайн

– А ты перестаёшь изображать из себя мученика и ловишь крыс. В курятнике. Надеюсь, кур с крысами не перепутаешь?
– Пончик сделал вид, что сказанное относится к кому угодно, но только не к нему, и знахарка усмехнулась.
– Сегодня на ужин будут пончики.

Ханур, по-деловому спрыгнул с печи и под заинтересованными взглядами направился к двери. Насья поспешила ее открыть, и он с королевским достоинством покинул наш сходняк.

Алабару предстояло убрать валун, лежащий возле родника, за баней. Вода там была замечательная, это я понял сразу, но струилась она из-под огромного камня, растекаясь по большой площади и теряя при этом первозданную чистоту.

Задание Машке было выдано без свидетелей. Но, он сразу же нацепил на себя меч, о чем-то пошептался с кинжалом, влез в сапоги и умотал в направлении гор. Надо же, какая секретность!

А сама Насья тщательно вымыла руки, подхватила глиняный горшок с куриным бульоном и закрыла за собой дверь в лекарской комнатке. Надо думать, кормить болезного.

2

И вот уже третий час я сидел у окна. Передо мной, на чисто вытертом подоконнике, лежали Алабаровские браслеты и я, ломая последние извилины, пытался понять, как они работают. Третий час я тихо ругался, поминая разными… ласковыми словами Академию, и вспоминал всё, что читал или слышал об артефактах. Вспомнил много. Всякой всячины, которая если и была кому-нибудь нужна, так только магистрам, принимавшим выпускные экзамены. Всякая ерунда, написанная в учебных пособиях, сюда применяться решительно не хотела, и я понял, что читал не те пособия. Конечно, я сначала докопался до Алабара с требованием объяснить, как браслеты работают. Он пробормотал что-то о пространственных карманах, окружающих каждое существо, о какой-то системе подпространств, но я понял ­- он знал еще меньше чем я.

Возмущение Заразы я «услышал» только тогда, когда решил попить водички, оторвавшись от тягостных дум о своей никчемности и необразованности, и понял, что кинжал меня зовет. Интересуется делами, скажем так. В своей неподражаемо-хамской манере.

«Да чё ты паришься, не пойму?! Перенеси свойства на другой предмет, и дело с концом!».

Я ещё не говорил, что эта железка нахваталась от Машки словечек, и теперь щеголяет ими, где надо и не надо? Вытащил я его из ножен и положил на подоконник, рядом с браслетами.

Давай поподробнее. На какой другой предмет? На любой?

«Ну, надыбай где-нибудь кусок кожи, или готовые наручи, и перенеси».

А ещё конкретнее?

«Ой, ну создаешь промежуточный образ вещи в пространстве, убираешь с места одни браслеты, потом на это место кладешь другие и пихаешь в новые браслеты образ старых. И всё».

А чем создается этот промежуточный образ?

«Деревня! Мозгами, чем еще? Тебе мозги для чего? Обрисуй артефакт потоками. У тебя получиться объемная картинка. Вот ее и втюхнешь».

Это называется - понял, что ничего не понял. Ладно. Где бы найти новые наручи?

Из лекарской комнаты, улыбаясь словно самой себе, вышла Насья.

Я тут же подскочил к ней с требованием:

– Нужен длинный кусок кожи!

Она нарочито неспешно поставила пустой горшок на печную притолоку, медленно ко мне повернулась:

– Телячья, свиная, козья, конская, оленья, щучья, соколиная?...
– - перечисляла мне знахарка, и, слегка понизив голос, заговорщицки продолжила, – драконья, человечья…

Я шарахнулся от нее как ужаленный, а она рассмеялась:

– Так тебе, твое величество, какую надо?

Шуточки у неё, прямо скажем… Злодейские, одно слово. Я сцапал браслеты со стола.

– Такую.

Рассматривала она Алабаровские безделушки долго. Задумчиво отдала мне и, поманив рукой, направилась во двор.

Покосившийся, вросший в землю, старый сарай встретил нас хмурым молчанием, запахом пересохших трав и мышиного помета. Когда-то давно здесь была конюшня. Висела на стене старая сбруя, старые ремни, седло, толстая погрызенная мышами плеть…

– Бери, что надобно, – коротко сказала Насья и сразу вышла.

И оставила меня наедине с воспоминаниями.

Чужими. Фундамент оказался каменным. Он и показал. Что хотел. Что сам пережил. Кровь из перерезанного горла, в которой захлебнулась женщина, очень похожая на Насью. Ухнали, которыми прибили к опорным столбам другую, истерзанную. Кнут, тот самый, ­которым запороли третью, зацепив под ребра подъемным крюком. Смерть хозяек этого места. Ведьм. Еще молодых, сильных, живучих. Умиравших долго, страшно.

И девочку, лет двенадцати, крадущуюся к сараю из ночного леса, снявшую изуродованное тело с крюка, и молча просидевшую над ним до утра.

Ухватившись за дверную скобу и содрав с гвоздя первый попавшийся под руку ремень, я вывалился из сарая в полуобморочном состоянии и, упав, кое-как отполз от трухлявой двери.

Наверно Насья заметила меня из окна, потому что я почувствовал, как ее руки подхватили меня под плечи и потащили к крыльцу. Вскоре мне в губы ткнулась деревянная кружка и в рот потекла студеная вода.

– …ох, ты…кто ж знал… – бормотала Насья, – …не взыщи, гном. Не думала я, что тебе и такая сила дана…

4

Насья помогла мне подняться, и, опершись на ее плечо, я кое-как доковылял в светелку. Ремень, который я так и не выпустил из рук, кинул рядом с браслетами, и сам упал на табуретку, покачнувшуюся от такой наглости.

Знахарка, поглядывая на меня обеспокоенно, поставила на другом краю стола запаренное с обеда тесто, вывалила на присыпанный мукой стол и принялась вымешивать уже пахнущий сдобой ком.

– За что?– спросил я.

У меня перед глазами ещё стояла кровавая пелена. Словно это я умирал несколько раз, но почему-то остался жив.

Насья глянула исподлобья, и ответила не сразу.

– Страшно людям, гном.

– Чего? Того, что они не знают?

Она улыбнулась.

– Того, чего не знаешь не страшно, ты же этого не знаешь, – помолчала. – Когда королю, не хватает денег на бордель, он повышает налоги, и приставы забирают последний мешок картошки. Но большинство бьет не приставов и не короля, а подвернувшегося под ноги кота. И не важно, белый он или черный.

Мягкий мучной ком, клейко тянулся за пальцами.

– Иногда «коты» горят на кострах, – Насья мрачно хмыкнула. – Можно подумать, что «кошачьи» вопли и обгоревшие кости в состоянии обуздать королевскую похоть. Люди не боятся котов. А вот набить морду приставу страшно, вдруг ответит или с ватагой припрётся. Страшно сказать королю, что он просто больной, а не крутой самец – вдруг титула лишит. Страшно признаться себе «я тупой и ленивый боров», поднять с трактирной лавки зад и закопать яму, куда всё село выкидывает дохлятину. А перерезать горло бабе, за которую некому вступиться, не страшно. И, о чудо! Мор сразу прекращается! Сдыхают все! А потом приходит весёлая команда и устраивает огненное погребение. Даже тем, кто вроде бы еще не подох.