Чтение онлайн

— Тебя, — сказал я и сделал шаг к ней. — Я спустился, чтобы тебя изнасиловать.

Глаза ее слегка округлились и ожили: в них мелькнуло любопытство. Ощутив первый слабый всплеск желания, я обхватил ее, нагнулся и впился в шею.

Ее руки тотчас твердо уперлись мне в грудь, и прозвучало протяжное «Лю-уу-УУк», в котором звучали отчасти ужас, отчасти вопрос, отчасти хихиканье. После крепкого, влажного, возбуждающего целования верхней части спины Арлин я отпустил ее. Она отступила на шаг и поправила свой жуткий халат. Мы уставились друг на друга, как загипнотизированные, хоть и по- разному, и в эту минуту напоминали двух пьяных, сознающих, что все ждут, когда же они пустятся в пляс.

— Иди ко мне, — услышал я свой голос, когда мы оба опомнились от ужаса, и, левой рукой обхватив Арлин за талию, начал увлекать ее по направлению к спальне.

— Пусти меня! — сказала она и резко высвободилась.

В тот же миг с механическим проворством мастерски управляемой марионетки моя правая рука ударила Арлин по лицу. Ее охватил ужас. Меня тоже. Мы снова посмотрели друг на друга, на левой щеке проступило алое пятно. Столь же машинально я вытер о штаны оставшийся на пальцах кольдкрем, потом потянулся к ней, ухватил ее за отвороты халата и притянул к себе.

— Идем, — повторил я.

— Убери руки с халата Джейка, — прошипела она, но не очень уверенно.

Я отпустил ее и сказал:

— Я хочу изнасиловать тебя, Арлин. Прямо сейчас, сию минуту. Пошли!

Как испуганный котенок, она метнулась было прочь, стягивая халат у горла. Потом вдруг выпрямилась.

— Ладно, — сказала она, смерив меня взглядом, пылавшим — иначе не скажешь — праведным негодованием, и двинулась мимо меня в сторону спальни, успев добавить: — Но халат Джейка оставь в покое.

Последовавшее вслед за тем изнасилование было осуществлено при минимуме принуждения с моей стороны и, если честно, без особого полета фантазии, страсти и удовольствия. Последнее все целиком пришлось на долю Арлин. Я произвел все приличествующие случаю действия — кусал и целовал ее груди, сжимал ягодицы, ласкал половые губы — после чего взобрался на нее в довольно банальной позиции и, подергавшись несколько дольше обычного (на протяжении всего акта я сам себе казался куклой, с помощью которой заторможенным подросткам демонстрируют технику обычного полового сношения), кончил. Арлин еще несколько секунд поизвивалась и постонала, а потом тоже стихла и вздохнула. Через некоторое время она подняла на меня глаза:

— Зачем ты это сделал, Люк?

— Я должен был это сделать, Арлин. Меня повлекло.

— Джейку это не понравится.

— Э-э… Джейку?

— Я все ему рассказываю. Он говорит, это дает ему ценный материал.

— Но… тебя… что же… и раньше… насиловали?

— Нет. С тех пор, как вышла замуж, — нет. Джейк у меня — единственный мужчина, и он меня никогда не насиловал.

— А ты уверена, что должна будешь ему все рассказать?

— Ну конечно! Ему будет интересно.

— Но разве он не будет ужасно расстроен?

— Джейк? Нет. Он сочтет, что это очень интересно. Ему все интересно. Если бы мы попробовали анальный секс, ему было бы еще интересней.

— Не надо язвить.

— Даже и не думаю. Джейк — настоящий ученый.

— Что ж, может быть, ты и права, но все же…

— Ну, разумеется, было как-то раз…

— Что?

— Да на одной вечеринке в Бельвю. Кто-то из его коллег погладил локтем мою грудь, а Джейк раскроил ему череп бутылкой… Вроде бы это был коньяк…

— Раскроил ему череп?!

— Нет, бренди… А в другой раз один парень поцеловал меня на Рождество под веткой омелы, и тогда Джейк — ну, ты должен помнить, ты ведь тоже там был! — сказал ему…

— Припоминаю… Слушай, Арлин, не глупи, а? Не рассказывай Джейку об этой ночи…

Она призадумалась над моими словами.

— Но если я ему не скажу, это будет означать, что я сделала что-то плохое.

— Нет, Арлин, это я сделал что-то плохое. И мне вовсе не хочется терять дружбу и доверие Джейка всего лишь потому, что я тебя изнасиловал.

— Я понимаю…

— Ему будет больно.

— Еще как! Он не сумеет сохранить объективность. Если бы он еще пил…

— Вот видишь…

— Ладно, не скажу

Мы перекинулись еще несколькими словами, на том все и закончилось. На все ушло минут сорок. Ах, да, было еще одно происшествие. Уже когда я совсем уходил и мы с Арлин, сплетясь языками, целовались у входной двери — хозяйка в прозрачной ночной рубашке, из выреза которой прямо в руку гостю, одетому более или менее так же, как при его появлении, легла увесистая грудь, — щелканье замка нарушило наше сладострастное упоение, и едва успели мы отпрянуть друг от друга, как дверь открылась. Нашим глазам предстал Джейкоб Экштейн.

Не менее шестнадцати с половиной минут (так мне показалось, а на деле — секунд пять, а может, шесть) он исследовал меня своим пронизывающим взглядом сквозь толстые стекла, потом громко сказал:

— Люк, детка, тебя-то я и хотел видеть! Хочешь знать, как там мой анальный оптик? Так вот, он здоров. Я сделал это. Я знаменит.

Поднявшись к себе в гостиную, я мечтательно разглядывал одинокую точку на верхней грани кости. Поскреб в паху, покачал головой в благоговейном изумлении. Изнасилование было возможно и годы, и десятилетия назад, но осуществилось это только сейчас, когда я перестал раздумывать над тем, насколько это допустимо, благоразумно или даже желанно, но без предварительных размышлений взял да и сделал, превратившись из человека, отвечающего за свои действия, в марионетку, повинующуюся внешней силе, в создание богов — в раба костяного кубика. Причиной был случай или судьба — не я. Вероятность того, что выпадет единица, была одна к шести. Вероятность того, что кубик отыщется под закрывшей его дамой пик, была одна из миллиона. Моя атака на Арлин была предписана судьбой. Невиновен.

Конечно, я мог просто нарушить свое устное обещание следовать диктату кости. Так ведь? Так. Но клятва! Торжественная клятва повиноваться Жребию?!. Мое слово чести?! Позволительно ли ожидать, что профессионал, член Нью-йоркской психиатрической ассоциации нарушит свое слово лишь потому, что Жребий — при том, что теория вероятности играет против него, — велел ему совершить изнасилование? Нет и еще раз нет. Я, безусловно, невиновен. Мне захотелось метко плюнуть в какую-нибудь удобно расположенную плевательницу перед моими присяжными.

Однако в целом эта линия защиты никуда не годилась, и я какое-то время охотился за новой версией, когда меня вдруг осенило: я прав! Я всегда должен повиноваться кубику. Пусть ведет меня, куда захочет, я должен следовать за ним. Вся власть Жребию!

Взволнованный и гордый, я мгновение постоял на берегу своего личного Рубикона. А потом перешел его. В тот миг раз и навсегда я воздвиг в своей душе принцип — незыблемый и неоспоримый — исполнять все, что потребует Жребий.