Чтение онлайн

Презрению было тесно на лице, и оно стало спускаться на плечи и шею, которую Линда вывернула до хруста, отворачиваясь от меня в театральном негодовании. Когда я закончил говорить, девушка пылала и оттого, наверно, начала с преувеличенным спокойствием и неторопливостью:

— Бедная-бедная Линда! Только большой Люки Райнхарт может сделать так, чтобы и смрадная душа ее не закоснела в дерьме, как в цементе. (Она резко сменила темп.) Кем вы себя возомнили, придурок несчастный?! Кто вы такой, чтобы разевать пасть по моему поводу? Вы ни хрена обо мне не знаете, кроме того, что я сама позволила узнать! А позволила я лишь чуточку скабрезных подробностей — с самого верху! И еще беретесь судить!

— А вы хотите показать мне свои груди?

— Да пошел ты…

— Но тогда, может быть, покажете какие-нибудь эссе, рассказы, стихи, картины?

— О человеке нельзя судить по объему его бюста или количеству эссе. Когда я занимаюсь любовью с мужчинами, они этого не забывают. Они знают, что обладали женщиной, а не полурастаявшим айсбергом. А вы, спрятавшись за свою драгоценную этику, взираете на все свысока, хотя видите только поверхность.

— Какими же достоинствами вы можете похвастаться?

— Я из тех, кто называет вещи своими именами. Я знаю, что далека от совершенства, но так и говорю, и успела усвоить, что вы, психиатры, просто самодовольные вуайеристы! Я вам всем это заявляю в глаза, и потому вы все в конце концов нападаете на меня. Вы не терпите правды.

— Так, значит, это профессиональная этика не позволяет мне заняться с вами любовью?

— Да, если только вы не гомик, как еще один мозгоправ, которого я знала.

— Что ж, тогда позвольте официально уведомить вас, что в перспективе наших дальнейших отношений я не стану придерживаться традиционной схемы «врач — пациент» и сочту себя свободным от этических стандартов, записанных в уставе Американской ассоциации практикующих психиатров. Отныне и впредь буду общаться с вами как человек с человеком. И, оставаясь человеком-психиатром, буду давать вам советы, но не более того. Как вам это?

Линда спустила ноги на пол и оглядела меня с медленной улыбкой, призванной, вероятно, обозначить сексуальность. Она, впрочем, и была довольно сексуальна — стройная, с чистой кожей, с пухлыми губками. Но поскольку она была моей пациенткой, я никак не реагировал на нее как мужчина — впрочем, как и на любую другую пациентку в течение последних пяти лет, — невзирая на заявления, предложения, обольщения, провокации и все прочее, что время от времени случалось на сеансах. Отношения «врач — пациент» отбивают всякое желание не хуже, чем пятьдесят отжиманий под холодным душем. Глядя, как Линда Райхман улыбается, выгибает спинку, выставляя грудь (настоящую или накладную?), я впервые за всю свою карьеру психоаналитика почувствовал, что готов реагировать.

Ее улыбка постепенно превратилась в презрительную ухмылку.

— Лучше, чем вы были, но этого еще очень мало.

— Я полагаю, вы хотите почувствовать мой член.

— Делать мне больше нечего.

— В таком случае давайте вернемся к вам. Ложитесь и облегчайте душу.

— То есть как это «ложитесь»? Вы же только что сказали, что будете вести себя по-человечески! А у людей не принято разговаривать, повернувшись друг к другу спиной.

— Святая правда. Ладно, начинайте… будем говорить глаза в глаза.

Она снова окинула меня взглядом, чуть сощурившись, и ее верхняя губа дважды дернулась. Поднялась и обернулась ко мне лицом, на котором в ярком свете лампы с моего стола я заметил легкую испарину, а вместо соблазнительной улыбки — может быть, она и подразумевалась — довольно напряженную гримасу. Стала придвигаться ближе, на ходу расстегивая юбку.

— Я подумала… так будет лучше для нас обоих… узнать друг друга физически. Вам так не кажется?

Она подошла к моему креслу и позволила юбке упасть на пол. Обнаружились крошечные белые шелковые трусики — и никаких чулок. Присев ко мне на колени, (кресло, издав неблагозвучное кряканье, наклонилось назад еще дюйма на три) и полуприкрыв глаза, Линда сонно спросила:

— Ну так как?

Прямо скажем, ответ ей был дан положительный. У меня была превосходная эрекция, пульс участился на сорок процентов, мои чресла были приведены в рабочее состояние выбросом всех надлежащих гормонов, а сознание, как предусмотрительно распорядилась в таких случаях природа, функционировало смутно и неотчетливо. Влажные губы прижались к моим губам, язык скользнул ко мне в рот, пальцы пробежались вдоль шеи, запутались в волосах. Линда изображала Брижит Бардо, я реагировал соответственно. После прочувствованного, продолжительного поцелуя она снова поднялась и с той же полусонной, механической, будто приклеенной улыбкой принялась предмет за предметом снимать с себя: блузку, лифчик (я был вынужден признать, что был не прав насчет бюста), браслет, часы и трусики.

Видя, что я продолжаю сидеть, как сидел, с идиотически-блаженным выражением на лице, она чуть заколебалась, ибо считала, что сейчас вроде бы мой выход: самый момент заключить ее в страстные объятия, подхватить на руки, опустить на кушетку и осуществить соитие. Я решил этот момент упустить. После кратких колебаний (на этот раз влажная верхняя губа вздрогнула только раз) Линда опустилась передо мной на колени и потрогала ширинку. Расстегнула ремень, крючок, потянула вниз молнию. Поскольку я не двигался (по крайней мере, осознанно), девушке было нелегко извлечь вожделенный предмет из трусов. Наконец удалось его высвободить, и он встал твердо и прямо, слегка дрожа, как молодой ученый, на которого вот-вот наденут докторскую накидку. (Весь мой прочий организм в соответствии с рекомендациями этического кодекса ААРР был точно льдом окован.) Линда придвинулась еще ближе, готовясь пустить в ход губы.

— Линда, а ты не смотрела такое кино — «Сокровище Сьерра-Мадре»? — спросил я.

Она помедлила, вздрогнула, зажмурилась и втянула пенис в рот. То есть поступила так, как подобает поступать умной женщине в такой ситуации. Хотя влажное тепло рта и прикосновения языка произвели вполне предсказуемый эффект, приведя меня в состояние эйфории, я обнаружил, что возбуждение не слишком туманит мне сознание. Безумный ученый, дайсмен, живущий по воле Жребия, глядел на все происходящее слишком пристально.

Прошло — или постепенно стало казаться, что прошло, — чересчур много времени (я переносил все выпавшее на мою долю с безмолвным и профессиональным достоинством), прежде чем Линда поднялась и, прошептав: «Разденься и иди ко мне», очень мило подошла к кушетке, легла на живот, лицом к стене.

Я подумал, что, если еще немножко посижу неподвижно, Линда, пожалуй, разозлится, оденется и потребует деньги обратно. До сих пор мне приходилось видеть ее в двух ролях — сексуального котеночка и интеллектуальной стервы. Существует ли еще и третья Линда? Левой рукой придерживая сползающие брюки, я приблизился к кушетке и сел на краешек. Обнаженное тело, белевшее на казенной коричневой коже, казалось озябшим и детским. Линда лежала, отвернувшись, но просевшая под моей тяжестью кушетка должна была уведомить ее о том, что я пришел.

Сколь бы ущербной личностью ни была моя пациентка, округлая и на вид упругая попка должным образом искупала ее недостатки. Повиновалась ли она, выставляя зад в сторону возбужденного мужчины, инстинкту, или следовала укоренившейся привычке, но расчет был верен. Моя ладонь была уже не менее чем в двух с четвертью дюймах от этой плоти, прежде чем безумный ученый в лондонском тумане осознал, что делает.

— Перевернись, — сказал я. (Пусть наводит свое смертоносное оружие куда-нибудь еще.) Линда медленно перевернулась на спину, обхватила меня белыми руками за шею и стала тянуть к себе, пока наши губы не встретились. Она начала довольно настойчиво постанывать. Потом, крепко прижимаясь своими губами к моим и каким-то образом заставив меня поднять ноги и вытянуться рядом с нею на кушетке, прильнула ко мне всем телом. Самозабвенно, но расчетливо она целовала, стонала, извивалась. Я же просто лежал, не слишком напряженно размышляя, что делать дальше.