Чтение онлайн

Через полтора месяца после того, как я закрутил роман с Арлин, был совершен следующий и весьма важный шаг — я начал применять кубик в профессиональной деятельности. В число вариантов я стал включать такие вещи: я буду агрессивно высказывать пациентам свое мнение, когда захочу; заново изучу какую-нибудь другую аналитическую теорию или метод и буду применять их в течение определенного количества часов во время сеансов; буду читать пациентам проповеди.

А со временем стал включать как вариант, что буду заставлять пациентов выполнять определенные психологические упражнения, подобно тому как тренер дает своим питомцам упражнения физические: застенчивая девушка должна была назначить свидание неотразимому волоките; агрессивный забияка — сцепиться с хилым и робким слабаком и намеренно ему проиграть; зубрила — посмотреть пять фильмов, дважды сходить потанцевать и в течение недели минимум по пять часов в день играть в бридж.

Разумеется, самые важные задания были сопряжены с грубым нарушением психиатрической этики. Указывая пациентам, что им надлежит делать, я принимал на себя юридическую ответственность за все возможные негативные последствия. А поскольку у типичного невротика все последствия неизменно оказываются негативными, мои предписания могли обернуться большими неприятностями. А проще говоря — крахом моей врачебной карьеры, и эта перспектива неведомо почему сильно меня радовала. Ибо, как профессиональный психиатр, я лишался статуса — своего базового «я» — и вступал в интимный контакт со Случаем.

Первые несколько дней кубик заставлял меня откровенно выражать свои собственные чувства к пациентам, то есть нарушать основополагающее правило психотерапии — не судить. Я беззастенчиво поносил и высмеивал малейшую слабость, обнаруживавшуюся в моих напуганных, сжавшихся в комочек пациентах. Боже правый, вот это была потеха. Если вспомнить, что предыдущие четыре года я вел себя как святой, который все поймет, все простит и примет любую глупость, зверство, бессмыслицу, и что из-за этого у меня были подавлены нормальные человеческие реакции, то легко себе представить, с каким ликованием я с разрешения Жребия в лицо называл своих пациентов садистами, болванами, мерзавцами, потаскухами, трусами и латентными кретинами. Какая радость! Я нашел еще один островок радости.

Похоже, пациенты, как, впрочем, и мои коллеги, были не в восторге от моих новшеств. С этого момента моя репутация начала падать, а дурная слава расти. Первые неприятности доставил профессор Орвилл Богглс, некогда преподававший мне в Йеле английский язык.

У этого рослого господина с лошадиными зубами и маленькими тусклыми глазками случился творческий кризис, и он ходил ко мне шесть месяцев кряду в надежде вернуть работоспособность. На протяжении трех лет он не мог написать ничего, кроме собственного имени и, дабы поддержать свое реноме ученого, вынужден был переписывать с минимальными правками свои курсовые работы, написанные на втором курсе Мичиганского университета, и печатать их в качестве статей в ежеквартальных журналах. Поскольку дальше второго абзаца их все равно никто не читал, за руку профессора не поймали, и за год до того, как обратиться ко мне, он, благодаря впечатляющему списку публикаций, сумел заключить бессрочный контракт.

Я без всякого энтузиазма работал над амбивалентными чувствами, которые он испытывал к своему отцу, над латентной гомосексуальностью и ложными представлениями о самом себе, и вот в один прекрасный день под воздействием кубика терпение мое лопнуло.

— Богглс, — сказал я ему в то утро (заметим, что прежде я неизменно называл его «профессор Богглс»), — Богглс, как вы посмотрите на то, что мы перестанем ковыряться в этом дерьме и перейдем к сути? Почему вы не хотите честно и открыто заявить, что писать больше не будете?

Профессор Богглс, который едва успел лечь на кушетку и не успел еще вымолвить ни слова, дрогнул, как мясистый лист подсолнуха под первым дуновением бури.

— Что, простите?

— Зачем вам писать?

— Это долгое время приносило мне радость.

— Merde [37] .

Он привстал и взглянул на дверь, словно ожидая, что Бэтмен ворвется в кабинет и спасет его.

— Я к вам пришел не потому, что страдаю неврозом, а в надежде преодолеть очень простой кризис, а вы…

— Вы напоминаете мне умирающего от рака, который жалуется на насморк.

— …а вы, расписавшись в своей неспособности мне помочь, уговариваете меня бросить научную деятельность. Я нахожу, что это…

— Вы находите, что это вам неприятно. Но только представьте себе, как славно будет, как только вы бросите попытки публиковаться! Сколько раз за последние шесть лет вы смотрели на дерево?

— Я видел множество деревьев, я желаю писать и печататься, и я не знаю, какая муха укусила вас сегодня!

— Я сбросил маску, Богглс. Я долго морочил вам голову психиатрическими играми, я придуривался, делая вид, будто мы заняты чем-то очень важным, толкуя про анальную стадию, объект-катексис [38] , латентный гомосексуализм и тому подобное, но теперь понял: вас может вылечить только посвящение в таинства, лежащие за внешней стороной, прямо в лоб, так сказать. Прямо в лоб — это символизм, Богглз, это…

— Не желаю я никакого посвящения…

— Я знаю, что не желаете. Никто не желает. Но я беру с вас тридцать пять долларов в час и хочу отработать эти деньги. Прежде всего, вам надлежит уволиться из университета и объявить своему декану, попечительскому совету [39] и прессе, что вы уезжаете в Африку, чтобы восстановить контакт с вашими животными истоками.

— Что за чушь!

— Разумеется, чушь. В том-то и штука. Подумайте, какой шум поднимется. Представьте, какие будут заголовки: «Йельский профессор увольняется, чтобы отправиться на поиски Истины». Резонанс будет погромче, чем от вашей последней статьи в «Род-Айленд Куотерли» — как она там у вас называлась? «Генри Джеймс [40] и система лондонского муниципального транспорта»?

— Но почему в Африку?

— Потому что она не имеет никакого отношения к литературе, академической карьере и статусу «полного профессора» [41] . И вы перестанете себя обманывать, будто собираете материал для статьи. Проведите годик в Конго, примкните к революционерам или, наоборот, к контрреволюционерам, застрелите пару-тройку человек, ознакомьтесь с местными наркотиками, соблазнитесь кем-нибудь или чем-нибудь — мужчиной, женщиной, животным, растением, минералом. И если после всего этого почувствуете неодолимую тягу писать о Генри Джеймсе для ежеквартальных журналов, приходите — я постараюсь вам помочь.

Он сидел на краю кушетки и смотрел на меня с нервным достоинством. Потом сказал:

— Но почему вы хотите, чтобы я перестал хотеть писать?

— Потому что такой, как вы сейчас, Богглс, и каким вы были последние сорок три года, вы ничтожество. Абсолютное. Я не хочу вас обижать, но это так. И в глубине души вы сами знаете это, и коллеги ваши знают это, и уж, разумеется, я знаю это. И мы должны полностью преобразить вас, чтобы вы стоили того, чтобы брать с вас деньги. Можно было бы посоветовать вам закрутить роман со студенткой, но в нынешнем вашем положении вам отдастся только такая, что еще хуже вас, и проку от этого не будет.

Богглс поднялся, но я невозмутимо продолжал:

— Что вам нужно, так это более обширный личный опыт жестокости, страданий, голода, страха, секса. Если попробуете испытать что-нибудь из этих основополагающих начал, появится надежда на прорыв. Но не раньше.

Старина Богглс был уже в пальто и с зубастой гримасой пятился к двери.

— Счастливо оставаться, доктор Райнхарт, надеюсь, вы скоро поправитесь, — сказал он.

— И вам всего хорошего, Богглс, хотелось бы пожелать вам того же, но пока вас не схватят конголезские мятежники, пока месяцев восемь не промаетесь в джунглях или не возьметесь торговать слоновой костью наподобие Куртца [42] , боюсь, надежды нет.