Чтение онлайн

Красные угли умирающих глаз доктора Муна в последний раз сверкнули на лице, которое выглядело так, будто перенесло все несчастья каждого человека, когда-либо жившего на этой земле.

— Мое решение очевидно, — сказал он.

Доктор Вайнбургер снова стал комкать бумаги, которые только что закончил разглаживать.

— Доктор Мун, сэр, — снова нерешительно сказал он. — Не могли бы вы рассмотреть возможность изменения вашего решения с целью… упрощения… упрощения… Доктор Мун! Доктор Мун!

Но тишина в комнате была абсолютной.

Абсолютной.

Смерть доктора Муна при исполнении служебных обязанностей была встречена в психиатрическом мире Нью-Йорка неоднозначно, равно как и мое внезапное спасение от участи, которую я столь очевидно заслужил. Я незаметно покинул Нью-йоркскую психоаналитическую ассоциацию, но доктор Вайнбургер лично написал письмо президенту Американской медицинской ассоциации. Мое устранение из элитных кругов цивилизации шло своим медленным, логически-бюрократическим ходом.

Они, вероятно, оставили бы меня в клинике Колба навсегда, но моим психиатром был Джейк Экштейн, а в отличие от большинства других честолюбивых, успешных докторов, Джейк слушал только самого Джейка. Таким образом, когда я стал производить впечатление совершенно нормального (это было в Месячник «Возвращения к нормальности»), он приказал им выпустить меня. Это показалось неразумным даже мне.

— Люк, ты шарлатан, — улыбаясь, сказал мне Фред Бонд, глядевший из окна нашей кухни на старый сарай и заросли сумаха.

— М-м-м-м, — сказал я, когда Лил проходила мимо нашего стола, чтобы принести с улицы продукты.

— Шарлатан из «Фи-бета-каппа» [124] , блестящий шарлатан, но шарлатан, — сказал он.

— Спасибо, Фред. Ты добрый.

— Беда в том, — сказал он, макая несколько зачерствевший пончик в остывший кофе, — что «в чем-то из этого есть смысл». Это всё запутывает. Почему ты не можешь быть или полным дураком, или жуликом?

— Ха. Никогда об этом не думал. Нужно предложить Жребию рассмотреть этот вариант.

Со двора вошли Лил и мисс Вэлиш в сопровождении двух оравших детей. Они цеплялись за сумки с продуктами, которые несла Лил. Когда она достала коробку с печеньем и выдала по три каждому ребенку, они убрели назад на улицу, без особого энтузиазма споря, кому досталось самое большое печенье.

Мисс Вэлиш, одетая в белые теннисные шорты и кофточку, бросилась по-девчоночьи резво и немного неуклюже готовить свежий кофе и раскладывать обещанную нам свежую выпечку. Фред понаблюдал за ней, вздохнул, зевнул и откинулся на спинку стула, сцепив руки за головой.

— Интересно, и чем всё это закончится? — сказал он.

— Что именно? — спросил я.

— Вся эта твоя жребий-терапия.

— Только Жребию известно.

— Серьезно. Чего ты думаешь достичь?

— Попробуй сам, — сказал я.

— Я пробовал. Ты ведь знаешь. Это забавно, не скрою. Но Бог мой, если бы я принимал это всерьез, мне бы пришлось полностью измениться.

— Именно.

— Но я себе нравлюсь таким, какой я есть.

— И мне тоже, но ты мне начинаешь надоедать, — сказал я. — В наших друзьях нам нравится разнообразие и непредсказуемость. Тех, кто способен на неожиданное, мы холим и лелеем; они вызывают у нас интерес, ибо нам страшно интересно, как они «устроены». Через какое-то время мы узнаём, как они устроены, и к нам снова возвращается скука. Тебе нужно измениться, Фред.

— Нет, не нужно, — сказала Лил. Принеся нам лимонад, кофейный торт «Сара Ли» и бутылочку витаминов, она села в конце стола. — Мне нравился Люк, каким он был раньше, и я хочу, чтобы Фред оставался таким, как есть.

— Но это не так, Лил. Тебе было скучно и ты была несчастлива со мной до того, как я стал жить по воле Жребия. Теперь тебе не скучно и ты несчастлива. Это прогресс.

Лил покачала головой.

— Если бы не Фред, думаю, я вообще не пережила бы всего этого, но он помог мне понять, что твое поведение — не что иное, как извращенный бунт слоноподобного ребенка.

— Фред!

— Погоди минуту, Лил, — сказал он. — Это не совсем то, что я думаю.

— Ладно, — сказала Лил. — Извращенный бунт слоноподобного ребенка-шарлатана из «Фи-бета-каппа».

— Так-то лучше, — сказал он, и мы засмеялись.

Мисс Вэлиш принесла нам кофе и села со своей чашкой на стул перед окном. Она улыбнулась, когда мы дружно сказали «спасибо», и откусила большой кусок сахарной булочки.

— На самом деле, — сказала Лил, — теперь, когда ты дал мне понять, на что способен, и мне на тебя наплевать, я нахожу это любопытным. Ты должен был мне раньше рассказать о своей дайс-жизии.

— Жребий не велел мне этого делать.

— Ты никогда не делаешь ничего сам? — спросила мисс Вэлиш.

— Нет, если это зависит от меня.

— Люк — единственный из тех, кого я знаю, — сказал Фред, — кто советуется со своим Богом всякий раз, прежде чем пойти в сортир.

— Я думаю, доктор Райнхарт настоящий ученый, — сказала мисс Вэлиш. Мы все посмотрели на нее. Она покраснела. — Он не позволяет своим личным соображениям вмешиваться в то, что делает, — продолжила она. И снова покраснела.

— Это я заметила, — сказала Лил.

Все смущенно замолчали. Когда я вернулся из клиники, Лил подвергла меня исчерпывающему допросу по поводу произошедшего тем вечером в ванной доктора Манна, и я рассказал ей правду, которая была исчерпывающей. Ее реакция тоже была исчерпывающей, и я стал спать один в своем кабинете. Вероятно, Фред также провел исчерпывающий допрос мисс Вэлиш, но ее ответы, судя по всему, не отвратили его от цели. После вечеринки в честь Крума Фред медленно, но верно, со всей дисциплинированностью и скрупулезностью ученого, которой славятся гарвардские выпускники, пробивал себе дорогу в не такие уж крохотные трусики мисс Вэлиш; казалось, его не волнует, работали другие ученые над этим предметом ранее или нет.

— Единственная проблема, которую я вижу во всем этом, — сказал Фред, — это то, что у тебя нет чувства меры, Люк. В определенной степени жизнь по воле жребия имеет ценность, чрезвычайную ценность. Я испытал это. Я говорил с Орвом Богглзом и с той девушкой, Трейси, и с парой других твоих учеников, и я знаю. Но Боже правый, Люк, сколько проблем ты натворил, не посмотрев на всё это проще и не используя здравый смысл.

— Преуменьшение века, — сказала Лил.

— Я иногда могу перестараться, но ради доброго дела. Доброго дела. «Дорога излишеств ведет к дворцу мудрости» — так сказал Кэлвин Кулидж [125] , и я ему верю.