Чтение онлайн

Этот звук заставил меня улыбнуться; потом до меня дошла его полная неуместность в Нью-йоркской публичной библиотеке. Я осмотрелся. Пожилая дама напротив, насупив кустистые брови, смотрела на одну из стопок своих книг; трое мужчин за другим столом вроде не были ни веселы, ни раздосадованы; мой санитар хмурился, будто озадаченный какими-то трудными словами. Тем не менее булькающий смех продолжался и даже становился громче.

Итак, сюрприз: смех, вероятно, был моей галлюцинацией.

Я откинулся на спинку стула и попытался избавиться от наваждения, но смех продолжался. Посмотрев вверх, где-то очень далеко и высоко наверху я увидел толстяка, он трясся от смеха и показывал на меня пальцем. Вероятно, он думал, что мои попытки найти правильную защиту были забавами идиота. Он также нашел забавным, что я попробовал улыбнуться тому, что был дураком. Он думал, будто то, что я вижу, как он смеется над моей вызванной его смехом улыбкой, тоже было забавным. Когда я в конце концов нахмурился, он засмеялся еще сильнее.

— Хватит, — сказал я громко, но сам начал смеяться.

Старая женщина с кустистыми бровями холодно посмотрела на меня. Двое мужчин за другим столом повернули головы. Мой санитар наконец перевернул страницу. Толстяк наверху опять затрясся от смеха, и я засмеялся сильнее, мой живот ударялся о стол; я почти потерял над собой контроль. Все смотрели на меня, Даже санитар. Наконец я остановился.

То же сделал толстяк, хотя он всё еще улыбался, и я почувствовал огромную близость с ним. Я опять подумал об эффектных, абсурдных вариантах, которые перед этим рассматривал, и решил их отбросить. Толстяк опять засмеялся. Я с изумлением посмотрел вверх, по-приятельски улыбнулся ему и решил, что вместо них использую все три нерациональных варианта. Он засмеялся сильнее. Я вдруг понял, что мне неминуемо придется полностью отказаться от дайс-жизни, но толстяк продолжал смеяться и к нему присоединились три-четыре других толстяка, все они показывали на меня пальцем и весело смеялись.

Я вдруг представил тысячи толстяков, сидящих там, наверху, в том четвертом измерении, и наблюдающих комедии человеческих стремлений и замыслов, и смеющихся — ни одного рассудительного, или сочувствующего, или жалеющего. Наши планы, надежды, ожидания, и обещания, и реалии будущего, которые они тоже могли видеть, — все они лишь повод для смеха. Эти люди (там были и мужчины, и женщины, но все толстые) часто собирались вот так, толпой, чтобы посмотреть на отдельно взятого человека, чья жизнь, как им казалось, вызывала особую иронию или потеху.

Когда я понял, что ни прекращение дайс-жизни, ни ее продолжение не прекратят вечного веселья небесных толстяков, я почувствовал себя участником какого-то телешоу, которого просят угадать, что там, за зеленой стеной. Не важно, угадывает он или нет: публика, которой видно, что там за стеной, — а ему нет, — смеется. Все мои мучительные попытки найти будущее, которое мне понравится, вызывают у публики на небесах только смех. «Лучшие планы мышей и людей рухнули», — сказал с насмешкой Наполеон, вернувшись из Москвы.

Я опять смеялся вместе со своими толстяками, а женщина напротив и мой санитар, приложив палец к губам, яростно шипели: «Ш-ш-ш-ш-ш!»

— Смотрите! — сказал я, широко улыбаясь, и показал на потолок и четвертое измерение. — Всё там, — продолжил я, задыхаясь от смеха. — Ответ там, наверху.

Пожилая женщина строго взглянула на потолок, дважды поправила очки и снова посмотрела на меня. Она выглядела смущенной и немного виноватой.

— Я… боюсь, я его не вижу, — сказала она.

Я засмеялся. Я посмотрел вверх на своего толстяка, и он засмеялся над моим смехом. Я смеялся над толстяком.

— Всё в порядке, — сказал я пожилой даме. — Не беспокойтесь. С вами всё будет в порядке.

Двое мужчин за соседним столом шикали на меня, и мой санитар занервничал и стал рядом со мной, но я поднял руку, чтобы их успокоить. Тепло улыбаясь, я сказал:

— И что прекрасно в этом ответе… — и я снова закатился смехом, и мой большой живот радостно затрясся. — Прекрасно то, что ничего хорошего он нам не дает.

Покатываясь со смеху, я показал нос смеющимся людям на небе — которые смеялись — и пошел через библиотеку с плетущимся позади санитаром и волной «ш-ш-ш-ш-ш», расходящейся за мной, как за большим кораблем.

— Всё в порядке, — громко сказал я всем. — Знание ответа не имеет значения. Знать его вам не обязательно.

Любопытно, что никто не подошел ко мне, пока я шел через центральный читальный зал Нью-йоркской публичной библиотеки, а мой трясущийся от смеха живот изрекал свой Ответ, обращаясь к бесчисленным стеллажам ответов и бесконечным рядам ищущих их. Только у самого выхода нашелся человек, который на меня отреагировал. Древний тучный библиотечный охранник с красным лицом и громадным брюхом Санта Клауса подошел ко мне, когда я уже собирался уходить, и, улыбаясь так, будто его лицо вот-вот лопнет, сказал голосом еще более громким, чем мой:

— Надо бы потише смеяться в рабочие часы. — И мы оба взорвались новым приступом смеха, еще громче, чем раньше, и хохотали, пока я не повернулся и не вышел.

Жребий — пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться;

Он покоит меня на злачных пажитях, я покоюсь;

И водит меня к водам тихим, я плыву.

Разрушает душу мою:

Направляет меня на стези правды

Ради случайности.

Если я пойду и долиною смертной тени,

Не убоюсь зла, потому что Случай со мною;

Твои два священных кубика — они успокаивают меня.

Ты приготовил предо мною трапезу

В виду врагов моих:

Умастил елеем голову мою;

Чаша моя преисполнена.

Так, благость и милость и зло и жестокость да сопровождают меня

Во все дни жизни моей,

И я пребуду в доме Случая вечно [120] .

Из «Книги Жребия»

Собрание исполнительного комитета Нью-йоркской психоаналитической ассоциации состоялось рано утром 30 июня в большом лекционном зале Института изучения проблем ипохондрии умирающих доктора Вайнбургера. Доктор Вайнбургер, коренастый мужчина около пятидесяти лет, с густой шевелюрой, в нетерпении сидел за длинным столом с докторами Пирменом и Кобблстоуном по одну сторону и старым доктором Муном и доктором Манном — по другую. Все джентльмены выглядели серьезно и решительно, кроме доктора Муна, который мирно спал между председателем Вайнбургером и доктором Манном и время от времени медленно соскальзывал в сторону, чтобы прислониться к плечу одного из них, и, как маятник, отчаянно нуждающийся в смазке, поколебавшись, двигался по дуге назад, чтобы прислониться к плечу другого.

Стол, за которым сидели эти пятеро, был таким длинным, что они были похожи скорее на беглецов, сбившихся в кучку, чтобы вместе защищаться, а не на судей. Доктор Райнхарт и доктор Экштейн, который присутствовал на собрании как друг и личный врач, сидели напротив них посредине комнаты на жестких деревянных стульях. Доктор Экштейн был подавлен и бросал косые взгляды, но доктор Райнхарт был оживлен и насторожен и выглядел чрезвычайно профессионально в отлично сшитом сером костюме и при галстуке. Его ботинки были начищены до такого блеска, что доктор Экштейн поинтересовался, не сжульничал ли он, использовав черный «Дэй-гло» [121] .