Чтение онлайн

После экскурсии декан факультета проводил нас в большую гостиную с высокими потолками; там была масса света и воздуха. Казалось, будто она гораздо больше своих физических размеров. Вокруг кресел и диванов собирались группками люди и что-то вполголоса обсуждали. Девиз Леди-Маргарет-Холл Souvent me Souviens – «Я часто вспоминаю».

Стоя возле стены, я увидел, как декан подошел к столу, где стоял электрический чайник. Даже не знаю, что сказал бы мой отец об этом изобретении. Декан взял чашку, бросил в нее пакетик и налил кипятку. Через пару секунд он поставил чашку на блюдце и добавил в чай молока. Помешав чай, он выкинул пакетик, взял чашку с блюдцем и пошел через всю комнату с ней в руках. У многих из тех, кто находился в комнате, еще не было чая, но он продолжал идти, пока не подошел к Малале, чтобы протянуть чашку ей.

Souvent me Souviens. Только тут я заплакал.

Поэтому, если вы спросите меня: «Зиауддин, каким моментом ты гордишься больше всего?» – я скажу: тем, когда мужчина, декан Леди-Маргарет-Холл, приготовил и подал Малале чашку чая. Этот момент был таким естественным, таким обыкновенным и потому даже более чудесным и значимым для меня, чем встречи Малалы с королевой или президентом. Он подтверждал то, во что я всегда верил: если бороться за перемены, перемены обязательно наступят.

Та чашка чая была заварена по-западному, непривычно для нас. Мой отец наверняка отказался бы пить такой чай, какой поднесли Малале. Он приказал бы вернуть его на кухню, и кто-нибудь из женщин нашей семьи быстро бы вскочил, забрал у нас чай и унес его, печалясь тем, что мы разочарованы. Эта же чашка чая казалась тем слаще, что, будь даже мой отец с нами в той гостиной, он не смог бы отказаться от нее. Чай предназначался не ему; чашку пронесли бы мимо и отдали его внучке.

В детстве меня воспитывали в старом патриархальном духе. Только став подростком, я начал ставить под вопрос то, что раньше принимал как должное. Всю свою жизнь я стремился к чему-то новому, что-то открывал и постоянно учился. К чему же я стремился еще задолго до того, как родилась Малала? Чего я хотел для нее, и для моей собственной жены, и для моих учениц, и для всех девочек и женщин на нашей прекрасной земле? Поначалу я не знал слова «феминизм». Я познакомился с ним позже, на Западе, но тогда понятия о нем не имел. Более сорока лет я не представлял, что это слово может значить. Когда же мне объяснили его значение, я сказал: «Значит, я большую часть своей жизни был феминистом, почти что с самого начала!» Живя в Пакистане, я основывался в своих принципах на любви, уважении и человеческом достоинстве. Я просто хотел и продолжаю хотеть, чтобы девочки жили в мире, который относится к ним с любовью и встречает с распростертыми объятиями. Я хотел и сейчас хочу положить конец патриархату, мужской системе идеалов, основанной на запугивании, которая маскирует дискриминацию и жестокость требованиями религии, а сама при этом упускает из виду, насколько прекрасно было бы жить в по-настоящему равноправном обществе.

Вот почему я заплакал при виде простой чашки чая – ведь она символизировала конец борьбы, которой я посвятил себя на целых два десятилетия, чтобы обеспечить равноправие Малале. Малала теперь взрослая, достаточно взрослая и достаточно опытная, а еще достаточно храбрая, чтобы бороться самой. Но борьба за всех девочек, по всему миру, еще не закончена. Все девочки и женщины заслуживают того уважения, которое мужчины получают по определению. Всем девочкам должны предлагать чай в их учебных заведениях – будь то в Пакистане, в Нигерии, в Индии, в США или в Великобритании – и просто как напиток, и как важный идеологический символ.

Путь к тому, чтобы испытать ту любовь и радость, какую чувствую я, когда с моей дочерью обращаются как с равной, очень нелегок для тех, кому выпало родиться в патриархальном обществе. Усваивая новые жизненные принципы, мне приходилось одновременно освобождаться от тех, которые мне внушали ранее. Первым человеком, стоявшим на моем пути, оказался тот, кто был для меня опасней любого древнего пуштунского воина со щитом и с мечом – я сам, прежний Зиауддин, шептавший мне на ухо: «Что ты делаешь? Не надо! Не будь глупцом. Этот путь суров и одинок, а все, что тебе нужно для спокойствия, находится там, откуда ты уходишь».

Это была долгая дорога, с тяготами и жертвами, и я едва не лишился того самого человека, ради которого начал свою борьбу. Но Малала жива и продолжает учиться. Я жив, ее мать жива, ее братья живы, и все мы теперь имеем образование: и Малала, и ее братья – из книг, и их мать, Тур Пекай, тоже. Надеюсь, и я продолжу учиться у жизни со всеми ее радостями и разочарованиями, с преградами и победами.

Я написал эту книгу в надежде, что однажды она послужит в поддержку всем женщинам, девочкам, мужчинам и мальчикам, которым достанет смелости вступить в борьбу за равноправие – как это делает наша семья.

Потому что только когда такой девочке, как Малала, из обычной деревушки в горах, декан факультета в некогда патриархальной стране подает чашку чая, только когда, получив высшее образование, она сама может со временем стать этим деканом, – только тогда наша задача может считаться выполненной.

Когда я был еще малышом и только-только учился писать свое имя бамбуковой ручкой, обмакивая ее в чернила из угольной батарейки, мама как-то разбудила меня затемно, в радостном возбуждении прошептав на ухо: «Зиауддин, просыпайся!» Сестры, с которыми я делил комнату в нашем глинобитном домике, еще сладко спали.

– Бейбей? – пробормотал я. Так у нас называли маму.

– Зиауддин, вставай, – велела она. – Мы отправляемся в путешествие.

Я заметил, что она уже надела свой плотный серый парунаи.

– Вместе с Мудрым Кака? – сонным голосом спросил я, имея в виду отца. И повторил еще раз:

– С Мудрым Кака?

– Нет, – ответила мама, – не с Мудрым Кака. У отца сегодня уроки в школе, как обычно, и еще он должен молиться. С нами поедет Фазли Хаким, его двоюродный брат. Мы отправимся на гору Шалмано. Ты должен быть сильным, потому что до вершины придется долго идти, но, когда мы поднимемся туда, сбудется твоя мечта.

Сам я вроде бы ни о чем особо не мечтал, но знал, что отец и мать строят большие планы на мой счет. А еще знал, что больше им надеяться не на кого. Поэтому, раз Бейбей и Мудрый Кака решили, что мне надо подняться на гору, я готов был туда идти.

Каждое утро вокруг нашего домика в Баркане, деревушке, затерянной в округе Шангла на севере Пакистана, собирались петухи, а в миле от него, на поле, нетерпеливо мычали две буйволицы, дожидаясь, пока мой брат придет их кормить. Его главной задачей в жизни было следить, чтобы они ели и тучнели, ведь только так он мог поддержать нашу семью и отца. Брату доставляло удовольствие ухаживать за скотиной и продолжать вести ту же простую жизнь, что и отец, часто повторявший: «Мужчина счастлив, когда жена рожает ему сыновей, а буйволица – телушек». Для моей бедной матери это было плохо, очень плохо. В крошечном глинобитном домике из двух комнат нас ютилось девятеро. Позднее брат женился и перебрался вместе с женой в пристройку, которую добавили к дому сзади. Буйволицы, которых он держал, не всегда приносили телушек. Отец скрупулезно отмечал каждый приплод в специальной тетради, которую держал на той же полке, где стояли его дневники и журналы.

Моя мать родила ему семерых детей, но драгоценных мальчиков из них было всего двое. Первым родился мой брат, а потом я. Между нами на свет появилось три дочки, и еще две – после меня. Их звали Хамида Бано, Наджма Биби, Бахти Маал, Гул Райна и Назим Ахтар. Я перечисляю здесь их всех, потому что в детстве ни разу не видел их имена написанными на бумаге. О них говорили только применительно к мужчинам: дочери моего отца, сестры Зиауддина и Саида Рамзана. Их никогда не упоминали отдельно. То же самое касалось и моей матери: она была женой Роула Амина, матерью Зиауддина и Саида Рамзана.

Тот факт, что в нашей семье преобладали женщины, становился еще более наглядным в сравнении с обитателями соседнего дома, где рождались одни мальчики.

Там жили наши двоюродные братья – семья моего дяди, – в домике точь-в-точь как наш, с глинобитной крышей. На ней у нас было что-то вроде игровой площадки, которая называлась чам, где все дети – и мальчики, и девочки – с громкими криками носились туда-сюда, прыгали и играли в лапту. Наши подружки в Баркане, беспечные и счастливые, были еще в том возрасте, когда не могли навлечь на себя стыд или бесчестие. Иногда они, разыгравшись, заворачивались до самых глаз в платки матерей или старших сестер, пряча под ними свои маленькие носики и нежные щечки, желая в точности походить на взрослых, которых они любили и с которых брали пример. Через пару лет, когда моим приятельницам исполнялось двенадцать-тринадцать, они начинали носить платки сами, уже постоянно. Взросление обязывало их блюсти свою честь, поэтому они пропадали с детских площадок на крышах и с деревенских улочек, по которым когда-то носились от дома к дому, и сидели взаперти в четырех стенах. Перебравшись сверху вниз, мои бывшие подружки – и младшие сестры тоже – слышали топот детских ног по крышам у себя над головой, напоминавший им о былой свободе. Мы с мальчишками продолжали резвиться и играть в лапту. А девочки, одна за другой, исчезали, словно падающие звезды, но ни у кого это не вызывало вопросов. Они сидели внизу, под нами, готовили еду и перешептывались между собой, а через пару лет выходили замуж и рожали детей, а если нет, то тряслись от страха, гадая, кого им предназначат в мужья.