Чтение онлайн

После миндаля мне начали давать изюм, который мама на ночь замачивала в молоке. К утру он набухал и истекал соком, становясь ужасно вкусным.

Когда в тринадцать лет я перешел в старшую школу в соседней деревне, где преподавал отец, слова по-прежнему не хотели слетать у меня с языка. Но я объявил отцу, что собираюсь принять участие в турнире по красноречию.

Отец сделал кое-что очень важное: он мне этого не запретил. Даже наоборот. Он меня поддержал. Он поверил в меня и благодаря его поддержке я ощутил свою силу. В пакистанских школах проводится масса состязаний подобного рода и всяких устных дебатов. Отец согласился написать для меня речь.

Я репетировал ее в одиночестве целыми часами и мог ни разу не заикнуться. Но стоило мне начать рассказывать речь перед отцом, как сын-заика появлялся вновь.

Отец демонстрировал громадное терпение. Дома он мог срываться на нас по пустякам, но в большом мире был моим защитником. Он покровительствовал мне.

Стараясь помочь с выступлением, он научил меня молитве из Корана, которую произносит пророк Моисей, тоже заика, как сказано в нашей священной книге: «Господи! Раскрой для меня мою грудь! Облегчи мою миссию! Развяжи узел на моем языке, чтобы они могли понять мою речь» (Та Ха 25-28).

Даже сегодня, когда мое заикание почти полностью под контролем, я всякий раз повторяю эти строки, когда собираюсь заговорить.

Свою первую речь я произнес безупречно, на урду, национальном языке нашей страны. Я не могу сказать, как это произошло, но это было потрясающе. После выступления мой учитель математики, Ахмед Кахн, подошел ко мне и сказал: «Шахин, ты разжег пламя». Шахин означает сокол, и некоторое время отец настаивал на том, чтобы я представлялся именно так. Тот успех сблизил нас с ним. Он утвердил его в давних мечтах на мой счет, а мне придал уверенности. Я стал относиться к себе по-другому: не как к уродливому мальчишке с темной кожей и большим носом, который к тому же еще и заикается, а как к мальчику, победившему на дебатах и преодолевшему свой недостаток. Думаю, уверенность порождает еще большую уверенность.

Состязания проходили по всему региону, и мы часто ездили на них на автобусе. Один раз я уже решил, что у меня нет шансов: всю долгую поездку по ухабистой дороге я снова страдал от жестокой тошноты. Я сидел с белым лицом, обливаясь потом. Остальные участники тоже ехали там, и я видел, как один из них, глядя на меня, усмехнулся.

– Ты, значит, будешь выступать с речью?

Я кивнул.

– Спорим, не будешь, – расхохотался он.

Я понимал, почему он смеялся надо мной. Никто бы не поверил, что этот измученный ребенок сможет выйти на сцену. Но на следующий день я победил в дебатах не только того мальчишку, но и всех остальных – выиграл состязания. Заика оказался отличным оратором. Мой успех стал лучшим ответом на насмешки. Я называю это «позитивным возмездием». Такого принципа я придерживался всю свою жизнь – побеждать противника без ненависти.

Хотел бы я сказать, что мое красноречие на публике положило заиканию конец, но нет. Прошло много лет, прежде чем я начал справляться с ним получше. Это произошло практически случайно, когда я уехал из Шанглы в Сват, чтобы изучать науку и английский язык. Полностью оно не прошло до сих пор, но по мере того, как я взрослел и завоевывал признание у окружающих, я стал уверенней в себе и смог принять его как часть себя. Я познакомился с одним замечательным доктором, физиотерапевтом – сам я врачом так и не стал, – который рассказал мне про Демосфена, греческого оратора, который клал в рот камешки, чтобы совладать с заиканием. Демосфен ходил по берегу моря и произносил свои речи, стараясь перекричать шум прибоя. Я тоже использовал камешки и делал специальные упражнения против заикания. Одновременно я научился подбирать слова, заменяя те, на которых мог споткнуться: например, выбирая между «солнцем» и «луной», я выбирал «луну». Зная, что запнусь на «женщине», я инстинктивно предпочитал «даму». Это ограничивало мое красноречие, и я понимал, что лучшие слова порой от меня ускользают, зато я мог выразить свое мнение. Тяжелый выбор: простое слово, зато быстро, или сложное, но медленней. Так происходит и по сей день.

Когда меня впервые попросили прочесть свое сочинение перед всей аудиторией в университете и я снова почувствовал, как немеет мой язык, лектор предложил:

– Зиауддин, может быть, кто-то прочтет его за тебя?

– Я буду читать сам, – был мой ответ. – Если его прочту не я, это будет уже не мое сочинение.

Лицо лектора казалось пристыженным. Он сам ужаснулся своей оплошности.

– Ты совершенно прав, – сказал он. – Читай!

Я прочел сочинение. Заменять слова было нельзя, поэтому я читал медленно и неловко, но помню, что в тот момент думал: «Да, это я, такой, какой есть».

Годы спустя речь стала моим главным оружием в борьбе с талибами. Я, может, говорил не слишком гладко, зато всегда высказывал правду. В те годы, когда талибы захватили нашу землю и отобрали нашу жизнь, я наслушался красноречия и риторики их командиров, разливавшихся по радио и с трибун на площадях, но за этой гладкостью всегда крылась ложь. Мой собственный голос мог запинаться, но зато я не молчал и всегда говорил правду о том, как талибы собираются погрузить страну во мрак.

Если отец внушил мне любовь к учебе и увлечение ораторским искусством, то мать одарила своей безграничной добротой. В исламе есть притча о том, как один человек пришел к пророку Мухаммеду и сказал: «О посланник божий! Кто из людей более всего достоин моей искренней привязанности?» Пророк ответил: «Твоя мать».

Мужчина спросил: «А потом?» Пророк сказал: «Потом твоя мать». Мужчина снова спросил: «А потом?» Пророк ответил: «Потом твоя мать». Мужчина продолжал: «А потом?» Пророк отвечал: «Потом твой отец».

Эти три отсылки к матери напоминают мне о том, как я, впервые опубликовав собрание своих стихов на пушту в 2000 году, посвятил его трем женщинам, которые, в разном смысле, были матерями для меня: моей первой, настоящей матери; моей второй матери, на которой женился отец, когда мама умерла; и моей третьей «матери», доброй женщине, обращавшейся со мной как с сыном, когда я в годы учебы поселился у нее в доме.

Мою родную мать звали Шахрук, сокращенно Шаро, и я очень ее любил и люблю, хоть она и ушла от нас в другой мир. Она всегда заботилась обо мне. Мама была добра ко всем своим детям, но ко мне – особенно, возможно, потому, что мой старший брат женился, когда я был еще совсем маленьким, и дальше за ним ухаживала его жена.

Меня считали маминым любимцем. Она постоянно мне что-то рассказывала: о людях, которые жили по соседству, как они боролись с бедностью, много трудились и преодолевали тяжелые времена. И как, несмотря на все испытания и превратности судьбы, они учились и добивались чего-то в жизни: получали хорошую работу и, при определенном везении, становились богатыми. Она сама никогда не училась, но высоко ценила образование. Она знала, что единственный способ для меня переселиться на виллу и зажить той жизнью, о которой мечтали они с отцом, это выучиться и найти хорошую работу. Общественный уклад не позволял ей внушать такое своим дочерям, однако она внушала это мне, а я, в свою очередь, внушил то же самое Малале.

Моя мать была красивой, с очень светлой кожей – гораздо светлей, чем у меня. Но крепким здоровьем она не отличалась. Когда мы приходили с ней к врачу-мужчине, ее записывали как «мать Зиауддина» или «жена Рохула Амина». Иногда доктор навещал маму у нас дома, и тогда я стоял рядом, держа его чемоданчик, и передавал стетоскоп или термометр. Мне казалось, таким образом я оказываю матери услугу, но она не шла ни в какое сравнение с тем, что мама делала для меня.

Перейдя в последний класс старшей школы в соседней деревне, где преподавал отец, накануне экзаменов, которые мне предстояло сдавать в шестнадцать лет, я переехал в комнату в нашем крошечном гостевом домике. Там я мог заниматься до поздней ночи, лежа на койке в окружении книг, при свете керосиновой лампы. Каждые пару часов я замечал, как какая-то тень мелькала за окном. Она походила на мираж, и я думал: «Это правда Бейбей или все-таки привидение?»