Чтение онлайн

Воротится ли на земли русичей власть родных богов?

И чего сегодня Ты велишь ждать мне, волхву Славимиру?

Чёрный петух безголосо разевал рот — страхом голос отсекло. Славимир уцепил птицу за связанные лапы, примостил к подножью капа и одним движением отсёк петуху голову. Кровь щедро облила подножье, тонкой струйкой стекла в огонь небольшого костра. Волхв подставил ладонь под струйку, набрал полную пригоршню и щедро обмазал лицо капа. От жертвенного огня привычно пахло горелой кровью.

— Вразуми, господине, — повторил Славимир, кланяясь. — Помоги не ошибиться.

Человек показался на опушке, едва только Славимир вышел из храма. Он шёл не от восхода, как ждал волхв, а с полуденного заката. И едва волхв завидел его, как в сердце тут же стукнуло — он! Тот, кого ему было велено ждать — от самого Велеса.

Человек шёл от опушки медленно и устало, не спеша приближался к ограде святилища, а Славимир всё так же молча ждал у ворот храма. Волхв тоже не спешил, а недостойное служителя Велеса любопытство подавить не стоило особого труда.

Человек подошёл к изгороди, на мгновение задержался и двинулся к воротам. Волхв готов был поклясться — у пришедшего на миг возникло желание махнуть через забор, но тут же и пропало. И правильно — в святилище через забор не ходят, в святилище попадают только через ворота.

Волхв ждал.

Человек приблизился на несколько шагов и поклонился:

— Гой еси, волхве.

— И ты здрав будь, человече, — таким же голосом отозвался волхв, не двигаясь с места. — Люди зовут меня обыкновенно Славимиром. Говорят ещё, что я — сын Боряты.

— Ты меня зови Калиной, — коротко усмехнулся пришедший, и волхв невольно залюбовался им. Высокий жилистый мужик с тугим мясом на плечах, руках и ногах — ни капли жира. Лицо — жёсткое, словно топором из дуба вырубленное. Длинные тёмные усы, стрижка в кружок и густые косматые брови. Глаза серые и глядят холодно.

— Идём, — коротко кивнул волхв в сторону храма.

— Идём, — так же коротко согласился Калина и двинулся впереди Славимира.

Шёл он по-войски и одет был по-войски — кожаная безрукавка, некрашеные холстинные порты, поршни с длинными оборами. За пояс заткнут небольшой топор на длинном кыю. А за спиной накосо подвешен длинный свёрток холстины и кожи. Волхв готов был поклясться, что это — меч. Но отчего — в свёртке?

Простые вои мечами не бьются. А витязи-кмети — топорами гнушаются.

Славимир прикрыл на ходу глаза, нимало не опасаясь споткнуться — чего там опасаться, если за сорок лет вся поляна святилища исхожена вдоль и поперёк, поневоле знаешь, куда в следующий миг ногу ставить — и мысленно потянулся к мечу. И тут же отпрянул — взаболь отпрянул, не мысленно. От меча повеяло силой — не человеческой силой, первобытной мощью, предвечной силой богов.

Боги, — смятённо подумал волхв, открывая глаза, чтоб не споткнуться — умение ходить по поляне святилища враз куда-то подевалось. — Да знает ли этот человек, ЧТО он так простецки несёт за спиной?

Калина оборотился, словно услышал мысли волхва. Коротко усмехнулся и, чуть пригибаясь, пролез внутрь храма.

Меч лежал у подножья капа, на двух постелях — холстине и тонко выделанной бычьей коже. Ножны старой кожи, крашеные под морёный дуб, серебряная оковка со священным узором, ухватистая рукоять тиснёной бересты, серебряное оголовье в виде головы сокола.

Древняя работа.

— Древняя работа, — словно откликаясь на мысли Калины, обронил волхв задумчиво. — Очень древняя. Очень.

Калина молчал.

— Мне даже трудно представить, насколько древняя, — всё так же задумчиво сказал Славимир, коснулся рукой ножен и меча, чуть вытянул из ножен клинок, полюбовался струями бурой стали.

Плеснуло в глаза огнём, ломано полыхнул стремительный переплёск клинков, мелькнула в тумане и дыму чья-то волосатая морда с разъятым в крике ртом, потом всё снова затянуло кровью и пламенем…

— Работа самого Сварожича, — чуть слышно прошептал Калина, не отрывая глаз от благородной стали и ломающихся на лёзе искр света. — Это меч… из зброярни самого Перуна…

Волхв метнул на Калину быстрый взгляд, но ничего не сказал, вдвинул меч обратно в ножны и уложил обратно на кожу.

— Сто лет тому подобный меч носил Святослав Игорич, Князь-Барс, — всё так же тихо сказал Калина. — Это необычный меч.

— Вестимо, — так же тихо сказал волхв. Мечи богов простыми не бывают. Тысячи воев пойдут за обладателем этого меча, смерти не страшась, на стрелы и копья, под мечи и топоры. На них обоих, на волхва и воя вдруг снизошло что-то огромное и могучее, словно рядом с ними неслышно возник кто-то громадный, непредставимо сильный и мудрый, смотрел на них, слышал и ждал. А в таком присутствии не принято говорить громко. — Такое оружие сходит на землю редко. Откуда у тебя этот меч?

— От отца достался, — Калина говорил, с трудом находя верные слова. — А ему — от его отца.

— А ему?

— Я не знаю, — Калина вздохнул. — Дед никогда об этом не рассказывал. Тут тайна какая-то. Есть только вот это…

Сухая тонкопалая рука уронила на холстину перстень. Тонкая серебряная скань, искусно выделанная в виде волчьей головы с малюсенькими осколками рубинов в глазах.

Славимир слегка побледнел.

— Вижу я, владыко, тебе перстень этот ведом, — негромко сказал Калина.

— Да, — глухо произнёс волхв, протянул к перстню руку, но коснуться не решился. — Ведом. Не думал я, что хоть один ещё есть сейчас на земле…

— Это тоже… память из Святославлих времён.

— Как звали твоего деда? — внезапно спросил волхв.

— Некрас Волчар, — не задумываясь и не сомневаясь, ответил Калина. — Он осел в кривской земле восемь десятков лет тому. Такова была воля меча…

— Воля меча… — задумчиво протянул Славимир, ничуть не удивляясь. Конечно, меч непрост, он почти живой. У него есть своя собственная воля… — Твой дед жив?

— Нет, — Калина покачал головой. — Он погиб на Судоме.

Волхв задумчиво покивал.

— А отец?

— Он тоже умер. Двадцать лет как.

Волхв задумался.

— Наша семья — хранители, — продолжал Калина. — Мы не можем пользоваться мечом сами, мы должны передать этот меч достойному.

— И… — волхв почувствовал, что задыхается — он вдруг понял.

— Сегодня ночью мне было видение, — прошептал Калина.

Горы вздымались к низкому, свинцово-серому небу, упирались в него заснеженными пиками, высились непредставимыми громадами, навевая лёгкий страх и мысли о непредставимом величии.