Чтение онлайн

— Ты хочешь сказать, она про тебя? — слова сорвались с губ прежде, чем я успела их обдумать.

— Ты ведь именно это не решалась спросить?

Я неловко кивнула.

Каэр задержал на мне взгляд, и в нём на миг мелькнула тень боли.

— В её основе история Аэла, самого первого меркурия. Один из моих предшественников был слишком откровенен с менестрелем, и теперь эта история кочует из века в век.

— Но ты сначала сказал и «да»! — я не могла остановить нарастающую дрожь в голосе.

— Пойдём наверх, — тихо сказал он, обернувшись к лестнице. — Если собираемся говорить об этом, лучше без лишних ушей. А сюда могут и слуги ненароком заглянуть.

Электрический свет мы включать не стали. Каэр взял высокий бронзовый подсвечник, и одно движение его ладони воспламенило свечи золотым светом — напоминание о том, кто он есть. Мы молча поднялись наверх, шаги гулко отдавались в тишине. Галерея встретила нас длинным рядом портретов, и даже в полумраке я чувствовала их пристальные взгляды.

— Вы ведь не сыновья друг другу, — вырвалось у меня, прежде чем я успела прикусить язык.

— Ни один, — тихо ответил он, не оборачиваясь.

— Но как… как тогда передаётся ваш дар? — я сжала ладони, будто пытаясь удержать реальность на месте. — В вашей семье дети случайно рождаются с ним? Или он проявляется позже уже у взрослых?

— Нет никаких детей, никаких других членов семьи. — Его голос стал глухим. — Меркурий может быть только один, всегда один.

Я замерла на месте.

— Ты меня пугаешь… — прошептала я. — То есть Аэл действительно стал бессмертным? — дыхание сбилось, и слова вышли почти шёпотом. — И ты… ты — это он?

Каэр резко обернулся, пламя свечей дрогнуло от его движения.

— Нет… да… — он сжал кулаки, явно борясь сам с собой. — Не совсем… Проклятье! — в голосе прозвучала боль, не злость. — Погоди, Ир'на, не задавай пока столько вопросов. Я… я не знаю, какой из ответов будет правдой, а ты видела, что бывает, когда я лгу.

— Как когда я спросила, сколько тебе лет? — шёпотом озвучила догадку я, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

— Именно. — Он отвернулся, будто боялся, что я увижу что-то лишнее в его глазах.

Мы дошли до библиотеки. Каэр молча поставил подсвечник на стол, усадил меня в кресло в дальнем углу, сам же не сел, а принялся расхаживать по комнате, то и дело бросая на меня быстрые взгляды. Пламя свечей ритмично колыхалось, как будто вторило его шагам, и в этой полутьме он казался почти нереальным — не человеком, а тенью того самого Аэла из песни.

— Аэл был мечтателем, — медленно произнёс Каэр, и голос его странно дрогнул. — Наивным идиотом. Но, — он горько усмехнулся, — весьма неглупым идиотом, к сожалению... Песня не врёт: его напугало, как быстро зачахли его родители… Я не помню всех деталей… наверное, это была болезнь, какая-то древняя зараза, сгинувшая во тьме веков. Но, что могу сказать точно, сам Аэл был тогда совсем юн. Он не хотел повторить судьбу родителей, и потому, развеяв их пепел, он поклялся обмануть смерть. Не смириться. Не стать очередной горсткой праха.

Он резко поднял голову, глядя на меня с каким-то почти безумным блеском:

— Есть в вашем мире легенды про вещество, дающее вечную жизнь?

— У нас это называют философским камнем, — ответила я, чувствуя, что голос звучит слабее, чем хотелось бы. — Многие алхимики в прошлом стремились его получить. Но потом наука доказала, что это невозможно.

— Ошибается ваша наука! — Каэр почти рассмеялся, но в этом смехе было столько горечи, что мне стало не по себе. — Аэл потратил годы, провёл тысячи опытов, в которых гибли люди и рушились города. Но он добился успеха. Он вырвал у самой смерти её секрет, познав, как заключить в себе чистый источник неиссякаемой энергии. Он прожил больше сотни лет, совсем не постарев. Он понял, что огонь в его крови не просто даёт жизнь, но может быть использован и по-другому… Чтобы подогреть ванну… или сжечь врага заживо.

— И что же он делал чаще?

Каэр усмехнулся, но в этой усмешке слышался холод, а не шутка.

— Думаю, всё же первое. Хоть вторым, — он опустил взгляд, — точно не брезговал.

— Но он… всё же умер?

— Его убили. — Каэр сказал это тихо, почти шёпотом, и от этого стало ещё страшнее. — Попытались убить. Сбросили на него валун, раскроив череп, переломав каждую кость. Любой другой умер бы мгновенно. А Аэл… — Каэр прикрыл глаза, словно прочувствовал это, — мёртвый Аэл загорелся… Не только сам валун, оплавились и ближайшие скалы, а средь них возник новый человек, на вид примерно того же возраста, помнящий всю жизнь предшественника… но уже не он. Это он взял себе имя Меркурий… И если Аэл не всегда считался со средствами, то его последователь был, действительно, жесток. Меркурий научился управлять огнём и грозой по собственному желанию, но через годы он понял, что с каждым ударом стихии он контролирует свои действия всё хуже и хуже. И наконец, в этом пожаре он сгорел сам… И тоже воскрес, переменившись. То был Трид, он пытался разобраться, чем же теперь он… чем

мы,

отличаемся от людей. Он придумал легенду про демоническую расу меркуриев, но относительно нашей природы пришёл к выводу, что некоторые факторы усиливают наши способности, но ослабляют контроль. А ещё, что в отличие от зажигания свечей и подогрева воды, мощные разряды молний приближают тот самый день самовозгорания… Он прожил век, почти не растеряв сил, и проверил эту теорию на себе, растратив свой ресурс за пару месяцев. Следующие несколько, пользуясь его исследованиями прожили довольно тихую почти нормальную жизнь, каждая последующая была не по-человечески длинна, но всё ж чуть короче предыдущей.

Я ощущала, как кожа покрывается мурашками.

— Сколько же их было… до тебя? — едва слышно спросила я.

— Десятки. Может, сотня. — Он пожал плечами, как человек, привыкший к этой мысли, но в его голосе было что-то ломкое. — Я мог бы поискать точнее по старым бумагам, но сам уже не помню. И про возраст я тебе ответить не мог, я понятия не имею, сколько прошло лет.

— Но ты помнишь их жизни?

— Нет. — Каэр резко покачал головой. — Только своего предшественника. И не так, будто это был я сам, а скорее будто я десять лет играл его роль в театре, прожил его жизнь на сцене. Парочку, что были до него, я знаю, будто читал о них книгу или рассматривал галерею фотопластин с эпизодами их жизни.

— Или смотрел кино.

— Кино?

— Это как фото, только движется и со звуком.

— Да, как кино. Так что, наверное, тебе я не сильно соврал про тридцать пять… именно помню я где-то около сорока лет. Остальные жизни я знаю лишь по обрывкам снов и дневникам моих предшественников, правда, их чувства, боль, их эмоции — они сохраняются, переходят к следующей личности… видимо, это и есть душа. Впрочем, из песни выходит, что души у меня нет, а это что-то другое.

— А если это всё же душа? — тихо спросила я. — Получается, ты её носишь в себе, но каждый раз, когда рождается новый «ты», всё, что было раньше, умирает…

— Не просто умирает. — Каэр сел на край стола, сцепив пальцы, и я заметила, как побелели костяшки. — Оно гниёт. Чужие сожаления, ошибки, боль… — он замолчал, подбирая слова, — они не исчезают, они прожигают тебя изнутри, пока не остаётся ничего, кроме огня.

Он замолчал, глядя куда-то сквозь меня, и я почувствовала, что это молчание страшнее любых его слов.

— Что будет, когда срок существования личности начнёт исчисляться не годами, а месяцами? — продолжил он, наконец. — Или днями. А если дойдёт до минут? Представь: ты что-то начал, моргнул — и всё, ты уже другой, а тот, кто был до тебя, умер. Но умер не полностью — его вина, его страхи остаются с тобой, накапливаются.