Чтение онлайн

Остаться и окончательно потушить я не могла — спектакль нужно было довести до финала, иначе весь наш план потеряет смысл. Сжав зубы, я бросила взгляд на догорающую стремянку и побежала догонять Каэра.

Мы спустились в лабораторию. Тишина там звенела, как перед грозой. Каэр ходил взад-вперёд, то сжимая кулаки, то разжимая их, будто и сам ещё не до конца отошёл от роли.

— Надо подождать, — сказал он глухо, когда я закрыла за нами дверь.

Полчаса тянулись мучительно медленно. Мы изредка перебрасывались репликами, специально громкими, будто ссорились — для ушей любопытных слуг. Я старалась не думать о розах, о том, что пламя могло перекинуться на соседние кусты.

Наконец я позволила себе первый нормальный вдох, а Каэр тихо проговорил:

— Теперь твоя очередь.

Моя задача была пойти наверх, рассчитать Ригги-Леона и Энид — на этот раз уже без лишнего шума — и извиниться за «гнев господина», так, чтобы они поверили. Сердце колотилось так, будто я собиралась на допрос, а не на простую беседу.

Я поднялась наверх, по пути стараясь замедлить дыхание и сделать лицо максимально спокойным. В коридоре было пусто, но стоило мне открыть дверь в комнату для прислуги, как оба уже стояли, будто ждали приговора. Энид бледная, как простыня, Ригги — наоборот, напряжённый и злой, но опустивший глаза.

— Госпожа… — начала Энид робко, но я подняла руку, давая понять, что говорить буду я.

— Мне очень жаль, — сказала я тихо, но так, чтобы каждый звук был отчётлив. — Мой муж… был слишком резок. Он… порой не сдерживает силы, когда зол.

— Он был не зол, — буркнул Ригги, и впервые посмотрел мне в глаза. — Он был опасен!

От этих слов у меня по спине пробежал холодок. Я с трудом удержалась, чтобы не огрызнуться в ответ. Вместо этого вздохнула.

— Всё равно я должна извиниться. Но и вы должны понять: после сегодняшнего вы не можете оставаться здесь... Я дам вам любые рекомендации и, конечно же, и за этот месяц жалование выплачу. Но вам придётся уйти.

Энид тихо всхлипнула.

— Но мадам, куда же мы?.. Мы ведь ничего плохого не делали!

— Я знаю, — мне стало больно: она действительно была хорошей горничной, старательной, аккуратной. — Но так безопаснее. Для вас в том числе.

Ригги прищурился, будто хотел что-то сказать, но сдержался. Потом коротко кивнул.

— Понимаю. — Он взял Энид за руку. — Мы соберём вещи и уйдём до вечера.

Я кивнула, чувствуя, как внутри всё сжимается. Когда они скрылись за дверью, я осталась одна, прижимая ладони к лицу. В горле стоял ком. Мы сделали то, что должны были, но от этого не стало легче.

Вестия не работала в тот день, когда мы выставили Ригги и Энид, а следующий утром, едва переступив порог кухни, она загремела кастрюлями так, что, казалось, стены дрогнули.

— Вот так просто выгнать двух хороших работников! — её голос был острым, как нож для хлеба. — Они ведь с вас пылинки сдували, госпожа Ир'на!

Я замерла на пороге, прижимая к груди чашку с чаем.

— Вестия… — начала я, но та уже повернулась ко мне, уперев руки в бока.

— Нет, госпожа, скажите, чем они провинились? Что такого они сделали? Сломали что-то? Украли?

— Ничего. — Я опустила взгляд, потому что это было правдой. — Но иногда причина не в том, что человек сделал, а в том, что может сделать.

— Красивые слова! — фыркнула она, но чуть тише. — Или вы не про них. А про мужа? Орёт на слуг, жжёт кусты!

— Вестия. — Я подняла на неё глаза и постаралась говорить спокойно. — Мы не могли оставить их здесь. Поверь, так будет лучше для всех.

Она ещё постояла, покачиваясь с пятки на носок, потом шумно выдохнула и вернулась к кастрюлям.

— Хоть бы новую горничную нашли, — пробурчала она, но уже не так сердито. — Я чужую работу делать не буду.

— И не надо. Столовую и лишние комнаты мы пока закроем, а в наших я и сама приберу. За тобой, как договаривались, только кухня.

— Хоть на том спасибо! Сегодня какие будут заказы?

— Мы на весь день по делам. Загород. Сготовь нам, пожалуйста, чего-нибудь в дорогу простого и быстрого. Ну, а назавтра просто что сочтёшь уместным.

Она кивнула, и я вышла из кухни, ощущая, как усталость наваливается на плечи. Только утро, а я уже валюсь с ног.

Мы закончили последние приготовления — приборы аккуратно уложены, фонари проверены. Я забрала у Вестии корзинку с ланчем, и мы почти хором наказали ей дождаться нашего возвращения и никому не открывать двери. Она ворчливо согласилась, но в глазах её мелькнула тревога — видно было, что ей не нравится оставаться одной.

Каэр сам загрузил приборы и, не раздумывая, забрался в кабину самоходки.

— Ты поведёшь? — я невольно удивилась, остановившись у подножки. — Ты же говорил, что не можешь.

— Не могу, потому что не хочу рисковать её взорвать, если вдруг гроза. — Он чуть усмехнулся. — С тобой рядом я спокойнее. И у меня есть второй водитель, — кивнул он на рычаги, — что сможет перехватить управление и заглушить машину, если меня потребуется высадить.

— А ездить-то ты не разучился за все эти годы? — я прищурилась.

— Сейчас и проверим, — ответил он с лёгкой, почти мальчишеской улыбкой.

Двигатель загудел, мы выехали из ворот и почти сразу свернули на старую, едва заметную грунтовую дорогу. Я помнила, как шла по ней в первый день от шахты: нога за ногу, по колено в пыли, с колотящимся сердцем и усталостью в каждой клетке тела. Тогда я бы не поверила, что тут вообще можно проехать на машине — а наш громоздкий самоходный «танк» теперь с лёгкостью разрезал неровности колеи.

Каэр управлялся с ним так, будто никогда не переставал водить. Иногда даже лихачил — вписывался в виражи, от которых у меня сердце ухало в пятки. Но настоящего страха не было. Наоборот, что-то в его уверенных движениях, в том, как он буквально сливался с машиной, заражало меня восторгом.

Он был другим — лёгким, живым, почти беззаботным. Казалось, с каждым поворотом колёс он стряхивает с себя десятилетия одиночества.

— Ты прямо сияешь, — не удержалась я.

— Потому что есть для кого, — он бросил на меня быстрый взгляд, в котором мелькнул огонь, совсем не лабораторный.

Чем дальше мы углублялись, тем тише становилось. Гравийная дорога постепенно перешла в узкую тропу. Самоходка шла всё медленнее, и гул её двигателя казался слишком громким в этой тишине. Воздух стал прохладнее, с металлическим запахом.