Чтение онлайн

Затем в своей статье Блищенко отвечал ряду западных ученых, которые утверждали, что декрет был совершенно лицемерен, во-первых, не имея никакого отношения к народам СССР и, во-вторых, в силу своего применения только к Финляндии в бывшей царской империи. Он указал на существенную автономию (исключалось лишь право отделения), которой пользовались союзные и автономные республики в СССР в соответствии с 17-й статьей Конституции. Что еще важнее, он подчеркнул, в какой степени этот принцип действительно был реализован Лениным в первые годы существования СССР. Что он не указал – и это неудивительно в 1968 г., – что одна из самых ожесточенных стычек Ленина со Сталиным касалась независимости Грузии 90 .

В гораздо более позднем тексте 91 Блищенко показал, что раннее советское правительство было абсолютно последовательно в реализации самоопределения. 4 (17) декабря 1917 г. советское правительство признало право на самоопределение Украины. В ответ на запрос финского правительства Совет народных комиссаров 18 (31) декабря 1917 г. принял решение обратиться в Центральный исполнительный комитет с предложением признать независимость Финляндии. В действительности именно белые, стремясь восстановить империю, выступали против независимости Финляндии. В соответствии с декретом от 29 декабря 1917 г. (11 января 1918 г.) было признано право на самоопределение народа «Турецкой Армении». В ответ на запрос правительства Советской Эстляндии Ленин 7 декабря 1918 г. подписал декрет о признании независимости Эстонии, Латвии и Литвы.

5 февраля 1919 г. президиум Всероссийского центрального исполнительного комитета самым решительным образом заявил, что при осуществлении принципа самоопределения вопрос должен решаться самой самоопределяющейся нацией, самим народом. Диктатура пролетариата не была условием для самоопределения, который равным образом относился и к буржуазным движениям за независимость. Так, например, советское правительство признало республики Бухары и Хорезма, которые не были социалистическими.

Это был крайне важный исторический контекст, в котором Евгений Пашуканис стал признанным теоретиком и лидером марксистской теории права и международного права.

Пашуканис родился на территории нынешней Литвы в 1891 г. и был ликвидирован в 1937 г., будучи осужденным как член «банды вредителей» и «троцкистско-бухаринский фашистский агент» 92 . Он был учеником юриста-теоретика латышского происхождения Петра Стучки, который был старше его на 25 лет (Стучка родился в 1865 г. и умер в 1932 г. по естественным причинами, что необычно для тех времен) 93 . Крис Артур охарактеризовал его «важный вклад в материалистическую критику правовых форм» как «по сей день наиболее значительную марксистскую работу по этому вопросу» 94 . Не могу не согласиться. В то же время я хотел бы показать, что парадоксальные эффекты советской практики (в противоположность позитивистской теории, которая пропагандировалась) сыграли ключевую роль в разработке и реализации одного из важнейших принципов международного права, права народов на самоопределение.

С 1925 до 1936 г. Пашуканис был ведущим теоретиком права в СССР, признанным таковым не кем иным, как самим Стучкой, написавшим, что «Общая теория права и марксизм» – «в высшей степени ценный вклад в нашу марксистскую теоретическую литературу по праву и непосредственно дополняет мою работу, обеспечивающую лишь неполную и во многом несовершенную общую доктрину права» 95 . Это был период «страстных юридических дебатов», хорошо проанализированный Майклом Хэдом 96 .

Пашуканис был директором Института советского строительства и права Коммунистической академии и фактически руководителем юридических исследований и юридического образования в масштабах всей страны. В юридическом образовании он произвел значительные изменения, в частности полностью исключив из учебного плана дисциплины гражданского права, сделав акцент на изучении экономики и экономического управления 97 . Учившийся у него Джон Хазард (1909–1995) 98 вспоминал еще об одной стороне его характера: в этом институте ситуация, когда он «разрабатывал теорию, которая считалась непогрешимой, а те, кто отклонялся от линии Пашуканиса, наказывались, как Коровин, или лишались преподавательских должностей, продвижения по службе и повышения заработка, была новинкой для меня» 99 . Несмотря на вероятное лицемерие Хазарда, уроженца американского академического сообщества, кажется, так и было.

Эдвин Гарлан, в 1954 г., во время холодной войны, писавший для американской аудитории, выделил два вывода, к которым пришел Пашуканис на основе своего анализа основных правовых категорий. Первый:

И второй:

Как отмечает Гарлан, из этих положений следует, что переходный период диктатуры пролетариата должен был принять форму буржуазного права. Таким образом, задача переходного права состояла в самоуничтожении посредством быстрого движения к политическому управлению (техническому) в противоположность гражданскому и уголовному праву 102 .

Чайна Мьевиль, с его переработкой «товарно-формальной теории международного права» 103 , предпринимает самую серьезную и изощренную за последние годы попытку развития марксистского подхода к международному праву 104 . Последнее предложение его сильной книги действительно обобщает все его выводы: «Мир вокруг нас, хаотический и кровавый, есть верховенство права» 105 . Международное право и права человека, по его мнению, в лучшем случае – средство отвлечь внимание, а в худшем – мощное оружие в руках врага. Как Мьевиль указывает во введении к книге «При столкновении двух равных прав», он во многом опирается на Пашуканиса, который был одним из самых серьезных марксистских теоретиков права в СССР и во всем мире. Мьевиль анализирует и объясняет его аргументацию в главе 3 и стремится посредством «имманентного переформулирования» ответить ряду критиков Пашуканиса 106 .

Чайна Мьевиль выявляет характерную для критических правовых исследований и прочих теорий международного права так называемого нового течения «имплицитную теорию социального мира, идеалистический конструктивизм» 107 , в которых международное право иногда изображается как унаследованный от прошлого «ограничивающий миф» или где структуры повседневности, такие как международное право, считаются «наносными идеями». По мнению Мьевиля, это ставит в привилегированное положение «(да еще какое!) абстрактные концепции по отношению к конкретно-историческому контексту, в котором распространяются определенные идеи». Мьевиль решительно отстаивает «классическую» версию марксизма 108 . Так уж получилось, что я с ним согласен. Однако, как объясняет Мьевиль, Пашуканис утверждает, что логика товарной формы есть логика правовой формы. При товарном обмене, далее, «каждый товар должен быть частной собственностью его владельца, который можно свободно обменять на другой… Поэтому каждый участник обмена должен быть, во-первых, владельцем частной собственности и, во-вторых, формально равным другому участнику или участникам. Без этих условий происходящее не было бы товарным обменом. Правовая форма – это необходимая форма отношений между этими формально равными владельцами меновых ценностей» 109 . По Мьевилю, право призвано служить в качестве «определенной формы общественного регулирования… Эта форма – право, которое отличается абстрактностью, которое основано на равенстве своих субъектов и которое обладает всепроникающим характером при капитализме» 110 . Мьевиль с одобрением ссылается на мысль Пашуканиса, «что частное, а не публичное, право является „первичным правовым слоем“. Остальная часть юридической надстройки может рассматриваться как по существу производная от него» 111 .

На самом деле Пашуканис говорит куда больше, его рассуждение звучит следующим образом: