Делать мнение: новая политическая игра
Шрифт:
** Имеются в виду пришедшие к власти социалисты - прим. перев.
количество простых членов организации, которые, в зависимости от обстоятельств могут привлекаться к участию в манифестациях. Материальная мощь и консолидирующая сила такого профсоюза, как НФПСП, в течение 30 лет участвующего в управлении данной сферой производства и располагающего значительным экономическим капиталом и капиталом связей, сделали возможным мобилизацию очень широкой базы, успех которой способствовал увеличению, или, по крайней мере, усилению того, что можно назвать капиталом кредитоспособности официальных представителей группы, который в свою очередь, по принципу "деньги к деньгам", способствует усилению экономического и институционального капитала профсоюза.
Было сделано все возможное, чтобы доставить в Париж как можно большее число простых членов профсоюза: для этого случая, согласно НФПСП, было заказано 1500 автобусов. "Департамент, известный своим черносливом", - пишет корреспондент Лот-э-Гаронн в газете Матэн, - обеспечил явку 200 участников манифестации НФПСП, арендовав 3 автобуса по 20 тысяч франков. "Раз надо - значит надо", - заявил Роже, - "если хочешь, чтобы манифестация была мощной, нельзя экономить на транспортных расходах". (Матэн, 24 марта 1982 года.) Некоторые газеты опубликуют даже финансовые отчеты ряда сберкасс Креди агриколь о транспортных расходах. Были использованы все аргументы и все возможные способы давления для того, чтобы на поездку решились даже самые пассивные земледельцы. О работе по мобилизации участников, проведенной профсоюзом, рассказывает специальный корреспондент афарного еженедельника Агрисепт в Шэре: В Шэре соберутся 600 земледельцев, что потребует 13 автобусов на 28 сельских кантонов." Президент отделения НФПСП этого департамента рассчитывал на 1 тысячу человек, но он признает, что в Шэре результаты сборов средние. Люди здесь умеренные". С начала марта он начал кампанию с созыва административного Совета Федерации, затем направил письма президентам отделений в кантонах, которые в свою очередь разослали эти письма 210 президентам отделений в коммунах. Каждый кантон организовал своей выезд. Никакой централизации" (Агрисепт, 26 марта 1982 года).
Заметим попутно, что понятие "публичное пространство", безусловно, не самое подходящее для анализа поля производства/248/ медиатических событий, поскольку это выражение включает как данность то, что является результатом сложного труда по конструированию, вовлекающего различные категории агентов, которые находятся между собой в состоянии конкурирующего сотрудничества. Нет такого "публичного пространства", которое было бы дано и открыто для всех, есть более или менее дифференцированная система агентов, которые располагают социальным определением того, что может быть включено в универсум фактов, достойных быть обнародованными. Нет ничего более обманчивого, чем тот часто создаваемый образ прессы, как форума, места, где все может обсуждаться публично. Не существует такого пространства, которое было бы открыто для всех тех, кто этого хочет; существуют агенты, которые решают в соответствии с законами функционирования журналистского поля, что стоит, а что не стоит того, чтобы быть сообщенным публике, более или менее широкой и социально гетерогенной. Понятие "публика" тоже слишком абстрактно; было бы более убедительным в каждом случае определять размеры и состав той или иной публики. Например, близкие родственники уже составляют маленькую публику, которая только более спаяна друг с другом и более замкнута, чем публика, состоящая из коллег по работе, однокурсников, толпы, анонимных слушателей радиопрограммы, телезрителей и т.д. [11] Различные социальные группы с учетом их собственного медиатического капитала, более или менее быстро получают доступ в это пространство и к его специфическим прибылям. В этом отношении интересно было бы проанализировать составляющие "времени реагирования", различного для разных газет и для разных социальных групп, стремящихся попасть в центр внимания "общественного мнения", времени между производством коллективных акций протеста и их возможного конструирования в качестве "события" журналистским полем. Если радиожурналист может заранее представить приход какого-либо политического деятеля в "Клуб прессы" как "политическое событие дня", то для того, чтобы забастовка рабочих-иммигрантов в автомобильной промышленности или "молочная забастовка" земледельцев Запада стали "главной новостью дня" в парижских газетах, требуется чаше всего несколько недель. И не будет большим преувеличением сказать, что некоторые массовые акции, многие манифестации-спектакли в большинстве своем производятся потому, что журналистское поле их ждет и потому, что они вписываются в доминирующий сегодня способ политико-журналистского функционирования./249/
Если журналистам хорошо известна эта повседневная борьба за приоритет информации, которая ведется в процессе выпуска газет (они знают, что то, что помещено на первой странице или вынесено на обложку, станет более популярным, чем статья, помещенная внутри издания [12]), то иначе обстоит дело с простым читателем. Тенденция к установлению гомологии между структурированием событий, предлагаемых каждой ежедневной газетой и ожиданиями различных читательских аудиторий, лежит в основе ощущения очевидности, само собой разумеющегося, которое этот читатель испытывает по отношению к событиям, предлагаемым и ранжированным газетой: каждый читатель видит события, но никак не ту специфическую работу, которую выполняет политическое поле по их производству. Газета, как очки, воссоздает невидимое, с помощью которого мы видим мир. Но и сами журналисты не свободны от такого рода воздействия реальности, которую они сами производят, когда оставляя в стороне всевозможные внутренние разногласия (информация-мнения; левые-правые и т.д.), они приходят к общему согласию относительно фактов, составляющих события, достойных того, чтобы быть помещенными на первой полосе. Можно было бы даже сказать, что ощущение объективности события, т.е. того, что представляется существующим само по себе, а не является "изобретением" журналиста, возрастает внутри журналистского поля по мере того, как растет число газет, делающих "событие". Если организаторы манифестаций рассматривают в качестве присоединившихся к ним все газеты, которые говорят об этих манифестациях и отводят им свои лучшие страницы, то это потому, что чем более большее число журналистов сходится в социальном определении события, тем более это событие кажется существующим независимо от журналистов. Если оно попадает только на первую полосу Юманите (или Фигаро), то могут возникнуть подозрения в сообщничестве или в пристрастиях политического свойства, если оно находит отражение только в передовицах Франс-Суар или Паризьен-либере, то это может быть расценено как простая погоня за "сенсационностью", которой славятся эти газеты, использующие ее как способ лучшей распродажи этих изданий среди определенной публики. Если же событие попадает на первую полосу, всей парижской прессы, как это было в случае аграрной манифестации, забастовки водителей грузовиков, выступлений в защиту частной школы или общенациональной забастовки государственных служащих, то/250/ это является лишним доказательством того, что событие существует само по себе, а не сфабриковано полностью самими журналистами.
"Суд общественного мнения"
До тех пор, пока манифестации ограничивались физическим пространством улиц и силовыми отношениями, которые складывались прямо на месте проведения манифестации, столкновения, зачастую весьма жестокие, составляли суть этих акций. Конкретная цель политического контроля над прессой и цензуры состояла в том, чтобы эти акции не выходили за пределы того места, где они разворачивались, чтобы силовая борьба не распространялась дальше этого ограниченного места столкновений и чтобы таким образом манифестирующие группы не смогли передавать информацию о своей борьбе ("популяризировать", как скажут студенты в ноябре 1986 года) никому, кроме тех, кого это непосредственно касается. Одним словом, задача состояла в том, чтобы не дать возникнуть такой специфической политической силе, которая является результатом мобилизации "общественного мнения" (формируя общественное движение в пользу манифестантов), то есть своего рода политической энергии, обуздать которую гораздо сложнее. Ведь, в конечном счете, сами манифестанты стремятся попасть под контроль институтов опросов, которые "регистрируют" реакцию обшественного мнения на мнения, выраженные ими публично, то есть на улице. Поддержка населением манифестирующей группы или "симпатия" (измеряемая опросом), которые может вызвать движение протеста, не зависят от воли участников борьбы. Порой достаточно какого-либо несчастного случая, неловкого высказывания какого-нибудь руководителя, подхваченного и широко разрекламированного СМИ, чтобы произошел переворот во "мнениях", которые до того фиксировались институтами опросов. Привлечение "общественного мнения" на свою сторону дает манифестантам специфический политический капитал, но капитал в высшей степени непрочный. Вот почему, когда более или менее широкомасштабные движения начинают шириться и приобретают непредвиденный размах, то это часто вызывает беспокойство руководителей, опасающихся, как во время азартной игры, что при малейшей ошибке они могут потерять весь тот капитал солидарности и симпатии, который порой накапливался с таким трудом./251/
Например, размах выступлений против "проекта Деваке", который не смогли предвидеть ни политические, ни студенческие лидеры, и страх потерять контроль как над развитием движения, так и над реакциями "мнения", стали причиной закулисных сделок разной степени секретности с тем, чтобы пресечь выступления. Алэн Деваке после 26 ноября прямо заявлял на заседании Национальной ассамблеи, что никто не мог "предсказать, как будет развиваться это движение" ("Мы не видели, куда мы идем"), а что касается анализа ситуации, сделанного его коллегами по правительству на следующий день после первой крупной парижской манифестации 27 ноября, то он, по словам Дэваке, также был очень противоречивым. ("На фоне царящей неуверенности - несколько четких, но взаимоисключающих друг друга соображений"). В своих воспоминаниях он упоминает "сценарий" того, как можно было бы остановить движение, который был разработан и принят Национальной ассамблеей (отозвать проект реформы под предлогом углубленного изучения высказанных в его адрес многочисленных замечаний). Кроме того, перед общенациональной забастовкой 4 декабря состоялись переговоры между министром образования Франции и президентом НССФ-НД,* в ходе которых министр пообещал снять спорные пункты проекта, на что руководитель студенческого профсоюза заявил: "На следующий день после манифестации я проведу референдум... Не беспокойтесь... Этот референдум будет проведен так, что если вы изымаете спорные пункты, проблем не будет... Вот как мы сделаем: я попрошу по радио, чтобы вы приняли делегацию студентов ближе к концу манифестации. Вас же я прошу ответить в среду, что вы согласны принять делегацию после завершения манифестации"**.
Действующим политикам, являющимся монополистами по части легитимного физического насилия, почти всегда удается запрещать массовые скопления людей, контролировать столкновения и сокращать численность демонстрантов. Непосредственно материальное соотношение сил всегда оказывается в пользу существующего порядка, который/252/
* UNEF ID - Национальный союз студентов Франции - Независимый и Демократический - прим. перев.
** Этот диалог, переданный министром образования Франции парламентской комиссии по расследованию и существование которого отрицает руководитель Национального союза студентов Франции, опубликован в приложении к отчету Национальной ассамблеи (отчет Обер), а также в: A.Devaquet, "L'amibe et I'etudiant", op.cit. pp. 263-264.
располагает средствами воздействия, не идущими ни в какое сравнение со средствами манифестантов. Почти всегда на улице последнее слово остается за властью. Что касается борьбы символического типа, то здесь все далеко не так определенно, поскольку ее участники гораздо более многочисленны и диверсифицированы. Цель, выдвигаемая манифестантами, может восприниматься как легитимная, а репрессивные средства, используемые властью для противостояния этой цели, могут вызывать негодование. Во время выступлений в защиту частной школы или студенческих манифестаций все знали, что их истинной целью было "завоевание общественного мнения". Социалистическое правительство, которое, несмотря на предпринимаемые усилия, не смогло мобилизовать своих собственных сторонников, оказалось перед лицом все более многочисленных, организованных и мирных толп, выступающих против проекта реформы, конкретные цели которой, как это с удовольствием подчеркивала "левая" пресса, тем не менее были неведомы многим манифестантам: большое их число участвовало в шествиях по принципу агрегирования, характерному для политической мобилизации - не столько против проекта, сколько "против социалистов". Точно так же, когда правое правительство решило в 1986 году вынести на голосование реформу Деваке, оно неожиданно для себя обнаружило, что ситуация вышла из-под контроля, что аргументы в пользу проекта реформы на студентов уже не действуют (что политики выразили в формулировке "движение потонуло в иррационализме"), что, по общему признанию СМИ и "общественного мнения", на правительстве лежит ответственность как за репрессивные акции, которых оно, возможно, и не желало, так и за бездеятельность в отношении "разрушителей", которую оно мотивировало, конечно, не без задней мысли, тем, что опасалось новых случаев превышения полномочий со стороны полиции. Когда министр образования Франции, на следующий день после резкого заявления в адрес студентов, узнает из телеграммы о гибели одного из них, он немедленно сообщает своему окружению, что теперь правительство наверняка потерпит поражение.
Развитие СМИ и технологии опросов изменило то, что можно назвать "общей экономикой манифестаций" и - шире - "экономикой политической игры": физические столкновения, которые еще далеки от полного исчезновения, тем не менее постепенно замещаются действиями, специально предназначаемыми для СМИ. Каждая газета старается укрепить/253/ предыдущие установки своих читателей"*. Но и журналистское поле в своей совокупности также воздействует на политическое поле в целом. Это воздействие поля усиливается с помощью определенных механизмов. Например, журналисты, политики, и, в целом, "все лица, принимающие решения" практикуют особый способ чтения прессы: ежедневное прочтение всей прессы с помощью обзоров или пресс-релизов. Этот способ чтения, который заставляет предположить, что поле журналистики несвободно как от экономического, так и чисто политического давления, не нов ("Аргус пресс" был создан век назад вскоре после закона о свободе печати). Большинство журналистов ежедневно внимательно читает репортажи своих коллег, это чтение предоставляет им сюжеты, о которых они должны будут писать, поскольку о них говорят "другие" журналисты, и тем самым оно усиливает зависимость каждого из них от логики такого поля массового культурного производства**. Новизна же, возможно, состоит в том, что эта практика распространилась на всю совокупность публики в соответствии с логикой функционирования самых крупных СМИ (радио и особенно телевидения), по причине же социальной и политической гетерогенности их публики, они не могут рисковать и чаще всего ограничиваются передачей сюжетов, которые уже нашли свое отражение во всей прессе. Следует отметить, что, несмотря на стремление к дистанцированию, новости, которые транслируют все каналы телевидения, похожи друг на друга***. Журналисты крупных СМИ вынужденно ориентируются на одни и те же происшествия, комментируют одни и те же политические высказывания, толпятся на одних и тех же пресс-конференциях, одним словом, они обязаны быть там, куда их - обоснованно или нет - направит логика поля. Парадоксальным образом самые крупные СМИ производят, особенно в политике, эффект символического закрытия: "новость" стремится вписаться в то, о/254/
* Все указывает на то, что существует гомология между социальными свойствами журналистов газеты и их читателей: многие журналисты делают газету, которую им бы хотелось читать в качестве читателя, а создание новой газеты всегда отчасти является операцией в духе "сделай сам".
** Именно это отличает поле массового культурного производства от полей ограниченного производства, которые в меньшей степени зависят от внешней публики, чем от сообщества коллег. Известно, что некоторые творцы, принадлежащие к интеллектуальным и художественным полям, которые хотят сохранить свою творческую независимость, стараются не читать и не смотреть то, что производят их конкуренты.
*** Различна лишь техника подачи новостей (один или несколько ведущих, сидящих или стоящих и т.д.). Содержание же новостей и даже порядок их передачи на всех каналах практически одни и те же. То же самое можно сказать и о радиопрограммах.
чем говорят крупные СМИ. СМИ преувеличивают значение того, о чем они говорят и, соответственно, преуменьшают значение того, о чем они не говорят*. Поле журналистики навязывает полю политики определенную иерархию событий, которую поле политики склонно принимать и признавать, тем более, что оно также участвует в ее производстве. Но власть прессы, как и всякая другая власть, действует лишь в определенных границах, и журналистам лучше других известно, что они являются манипулируемыми манипуляторами. Сегодня поля политики и журналистики вступили в гораздо более сложные отношения взаимозависимости, чем это было раньше. Политические журналисты не отказались от функции своего рода "суда общественного мнения" над политическими деятелями. Но цикл легитимации в определенной мере удлинился. Долгое время политические журналисты высказывались лишь от имени своих читателей. Они представляли себя "лидерами общественного мнения", то есть агентами, которые активно участвуют в создании общественного мнения. Сегодня институты общественного мнения позволяют им выступать от имени "общественного мнения" в целом: они уже не являются составляющей его частью, но, как и политики, легитимируют свои соображения, ссылаясь на опросы. Они более не считают себя теми, кто они есть, то есть "делателями" мнения, а простыми комментаторами мнения, которое существует независимо от печати. Журналисты совершенно искренне работают на "закрытие" игры, полагая, что они ее открывают: они привлекают внимание широкой публики к определенным фактам, которые они конституируют в "события"; они их подробно комментируют, опрашивают политических лидеров или специалистов, чтобы понять, "что нужно о них думать". Затем, на основе опросов, они задаются вопросом, каковы наиболее важные события и как их следует понимать, и в результате дают комментарий к тому, что думает "народ" по проблемам, которые они же сами и поставили. Реакция широкой публики всегда является лишь деформированным и зачастую искусственным откликом на мнения, которые ранее были публично высказаны профессионалами по части общественного мнения, борющимися за навязывание своей точки зрения и не всегда замечающими, что все они частично сходятся в том, о чем следует говорить, и как об этом следует говорить./255/