Чтение онлайн

Очевидно, что офисы находятся на стадии огромного ремонта, устаревшие цвета, ткани и мебель были вытеснены в пользу чистых линий, современных штрихов и со вкусом подобранной, а не безвкусной цветовой гаммы.

Стены голые, но наполовину выкрашены свежим слоем тёплой краски цвета слоновой кости. Когда мы идём по коридору, проходя мимо пустых помещений по обе стороны, я вижу, что маляры ещё не закончили заменять глубокий, унылый зелёный цвет, который ранее покрывал каждый дюйм офиса. Я вздрагиваю, когда замечаю яркий изумрудный ковёр, растянутый от стены до стены по полу.

Полагаю, это правда — деньги, в самом деле, не могут купить вкус, потому что тот, кто проектировал первоначальный офис, имел ужасный вкус, несмотря на то, что смог позволить себе арендовать второй по высоте этаж в этом возвышающемся небоскрёбе финансового района с видом на Бостонскую гавань и Атлантику. Пространство, подобное этому, с таким видом, не нуждается в смелых цветах или тяжелой мебели, оно должно быть лёгким, воздушным, парящим среди облаков.

Я испытываю мгновенную признательность к новому дизайнеру, который чётко осознает этот факт, коль уж тёплые белые цвета, заменяющие старые стены в стиле страны Оз, являются каким-либо признаком. Это ощущение только усиливается, когда я легко переступаю через обрывки разорванного зелёного ковра, разбросанного по коридору, и мельком вижу красивый, хотя и незаконченный, деревянный пол, который обнаружили реставраторы.

Даже так уже стало гораздо лучше.

Анита ведёт меня в конец коридора и останавливается перед огромными дверьми во французском стиле, выполненными из красивого непрозрачного стекла. Я выжидающе смотрю на неё, но она ничего не говорит.

— Дизайнер там? — наконец спрашиваю я, крепче прижимая портфолио к груди.

Не говоря ни слова, Анита кивает, разворачивается на каблуках и исчезает в коридоре, выражение отчужденного отвращения на её лице не меняется.

— Спасибо! — кричу я ей вслед, закатывая глаза.

Ну и способ же у тебя, Анита, бросить меня волкам на растерзание, даже не представив.

Я делаю глубокий вдох и пытаюсь успокоиться, не понимая, почему я вдруг так нервничаю. Я вполне способна поговорить об искусстве с незнакомцем в течение нескольких минут. Чёрт, я делаю это каждый день. И, учитывая количество картин, которые я продала за последние два года, я вообще-то чертовски хороша в этом.

Разглаживая руками облегающую чёрную юбку и блейзер в тон, который Эстель заставляет носить всех своих брокеров-женщин, я расправляю плечи, сжимаю правую руку в кулак и трижды стучу в дверь.

Я не паникую, когда глубокий мужской голос зовёт:

— Войдите.

Я не паникую, рукой сжимая ручку.

Я даже не паникую, когда дверь распахивается, и я делаю два шаркающих шага в офис, позволяя своим глазам осмотреть великолепное пространство в испытующем, оценивающем взгляде.

Но затем мой взгляд падает на сверкающий стол из стекла и хрома, как и на сидящего за ним мужчину, чей зеленоглазый взгляд оценивает меня тем же критическим взглядом, которым я оценивала его кабинет и всё это самообладание вылетает прямо из окна, падает с 29-го этажа и приземляется на тротуар с тошнотворным шлепком.

И я паникую.

Потому что Чейз Крофт сидит за этим столом и смотрит на меня, как чёртов кот, готовый проглотить беспомощную канарейку.

На случай, если это было слишком метафорично для вас…

Ага. Я и есть та чёртова канарейка.

ГЛАВА 10

ЛАЗУРЬ

— Привет, — выпаливаю я, что стало моей непривлекательной, но непроизвольной реакцией всякий раз, когда я вижу этого мужчину.

Я слышу отдаленный щелчок закрывающейся двери за моей спиной, но, застыв на пороге, вся моя концентрация сосредоточена на мужчине, смотрящем на меня с другого конца кабинета.

Он улыбается, ленивой, уверенной улыбкой, и его голос мягок, подобен словесной ласке, когда он говорит. Его взгляд, однако, насторожен, как всегда, напряжённый, непоколебимый, активный, он наблюдает, как я вхожу.

— Привет.

Его голос грохочет через открытое пространство, глубокий и магнетизирующий, и внезапно я борюсь с желанием съёжиться, стоя там, сжимая папку так сильно, что костяшки пальцев белеют. На мгновение воцаряется тишина, мы смотрим друг на друга, воздух наполнен невысказанными вопросами, самый громкий из них: "какого чёрта я здесь делаю?"

Наконец, я понимаю, что он не собирается нарушать тишину, что немного бесит, учитывая, что он явно организовал всю эту встречу.

— Ты выяснил, где я работаю, — с трудом выговариваю я.

Его глаза всё ещё серьёзны, наполнены мыслями, но его губы растягиваются в малышка-я-миллиардер-чего-ты-ожидала усмешке. У меня такое чувство, что это притворство, чтобы казаться менее угрожающим, чем он есть на самом деле, как смертельная кобра, выбрасывающая капюшон, чтобы загипнотизировать и отвлечь свою жертву перед смертельным ударом.

Это заставляет меня чувствовать себя уязвимой, манипулируемой, запуганной, даже злой. А я, как правило, не злой человек.

Я выставляю бедро с тем небольшим нахальством, которое могу собрать.

— Ты вызвал меня сюда, — говорю я голосом, который стремится к язвительности, но жалко обрывается.

Он кивает.

— Зачем? — спрашиваю я, практически пища.

Боже, я говорю так, словно проглотила воздушный шар, полный гелия.

Он встает с кожаного кресла, подходит к столу и небрежно прислоняется к нему, скрестив руки на груди. В костюме он выглядит даже лучше, чем в джинсах и футболке. Я и представить себе не могла, что такое возможно. Его мускулистый торс обтянут белой рубашкой, как будто она была сшита на заказ для него, хотя он же миллиардер, так что, вероятно, так оно и было. Он не создаёт обычного делового вида генерального директора, без галстука, рубашка расстегнута на воротнике, рукава небрежно закатаны до локтей, но любой, кто войдёт в этот офис, будет дураком, если усомнится, что он командует с абсолютной властью. Он наполняет комнату силой, просто наклонившись и глядя на меня. Моё сердце начинает биться быстрее, когда мои глаза останавливаются на загорелом кусочке кожи, выглядывающем из-под его воротника.

— Ты продаешь произведения искусства, — небрежно говорит он.

Моё горло сжимается в конвульсиях, и я буквально вижу, как он отмечает это движение в своём сознании. Игнорируя это, я заставляю себя произносить слова.

— Да.

Ладно, не слова во множественном числе. Слово в единственном числе. Потому что это единственное, что я могу сказать в данный момент.

Похоже, он прячет улыбку.

— Ну, так уж получилось, что мне нужно немного предметов искусства.

Я тупо смотрю на него, чувствуя, что мой мозг полностью отключился от тела.

— Ты, наверное, заметила, я делаю ремонт.

Он небрежно окидывает жестом свой кабинет.

— Да, — снова говорю я, кивая, глазами следя за движением его рук.

Мне не очень интересно осматривать его кабинет, но я не могу больше ни секунды пялиться на него, иначе я спонтанно воспламенюсь от того, что, как я говорю себе, является чистым унижением.

Не влечением.