Чтение онлайн

Определённо нет.

Мне просто стыдно, что я набросилась на него прошлой ночью, когда он был незнакомцем, когда мы были двумя кораблями, проплывающими в ночи. Сейчас, при резком свете дня, мне, разумеется, не по себе.

Это трепещущее чувство в животе не имеет абсолютно никакого отношения к тому, как хорошо он выглядит в этой рубашке, или как моя кожа на самом деле покалывает, когда он смотрит на меня.

Совсем никакого.

Я прищуриваю глаза и перевожу взгляд от окон к стенам, к сверкающему дереву, изучая его опытным, профессиональным взглядом, который я использовала бесчисленное количество раз, чтобы оценить произведения искусства.

Это явно мужской кабинет, вся мебель чёрная, хромированная и стеклянная. Во всём есть что-то мужское, острые края и углы, и нет никаких безделушек, ни свежесрезанных цветов, ни каких-либо личных украшений. Конечно, это может быть потому, что он всё ещё находится в середине переезда, но я сомневаюсь в этом. У меня такое чувство, что если я вернусь через полгода, когда уйдут строители, маляры и реставраторы, всё будет выглядеть точно так же, как сейчас.

Утилитарно. Прагматично. Холодно.

— Ну, у тебя хорошее пространство, — говорю я, сглатывая.

Если он не собирается говорить о наших совокупных семи минутах в раю прошлой ночью, или о том, что мы почти оказались в постели вместе, или о том, что он вызвал меня сюда под ложным предлогом, то я чертовски уверена, что сама не собираюсь поднимать эту тему.

— И белый цвет определённо лучше, чем ярко-зелёный, который использовал предыдущий арендатор. Бе. Просто ужасно, — тихо бормочу я. — Тот, кто выбрал эту палитру, нуждается в визите к окулисту.

— Я обязательно скажу дяде, чтобы он записался на приём, — сухо говорит он, его голос хриплый от веселья.

Мой взгляд устремляется на него, и я чувствую, как румянец ползёт по моим щекам.

Опять этот чёртов синдром "говоришь то, что думаешь".

— О, боже, мистер Крофт, простите.

Его брови взлетают вверх, когда я называю его "мистер Крофт", но я продолжаю говорить, прежде чем он успевает произнести хоть слово.

Я смотрю на него широко раскрытыми глазами.

— Клянусь, я ничего такого не имела в виду.

Он открывает рот, чтобы заговорить, но я продолжаю:

— У вашего дяди прекрасный вкус…

— Нет, это не так, — обрывает он меня, его губы дёргаются. — Как ты думаешь, почему я переделываю пространство?

— Но…

— Джемма, — он произносит моё имя глубоким голосом, и я мгновенно захлопываю рот.

Дерьмо.

— Сделай кое-что для меня, — говорит он, и это не просьба.

Я киваю.

— Меня зовут Чейз, используй имя. Не называй меня мистером Крофтом, — его голос смертельно серьёзен, я могу сказать, что это важно для него, но по какой-то причине он не хочет делиться.

Прямо сейчас я даже не испытываю искушения погрузиться в его проблемы, учитывая, что тону в своих собственных, поэтому я просто снова киваю и вновь смотрю на стены. Гораздо, гораздо безопаснее обследовать офис, а не мужчину, который его занимает, я знаю это так же, как знаю, что уличные торговцы возле Фенвей-Парк слепо ограбят тебя за долбаный хот-дог и тёплое пиво в летний день.

Я прочищаю горло.

— У тебя здесь много белого. Негативное пространство не обязательно плохой элемент… ты не хочешь уменьшать объём комнаты или отвлекать внимание от вида, но с помощью нескольких ключевых произведений искусства ты действительно можешь дополнить общий тон комнаты.

Он не отвечает.

Я подхожу к окну и смотрю на океан. Летом гавань забита лодками. Мы находимся так высоко, что с такого расстояния они, вероятно, выглядели бы как чайки, качающиеся на воде, но в это время года ещё слишком рано для плавания. Вода холодная, сине-зеленная и бурная с белыми барашками. Если я прищурюсь, то почти смогу разглядеть маяк в устье гавани. Я сосредотачиваюсь на нём, демонстративно игнорируя мужчину за моей спиной, само присутствие которого я чувствую сквозь каждую частицу воздуха между нами.

— Какой твой любимый цвет? — резко спрашиваю я, всё ещё не глядя на него.

На мгновение воцаряется тишина.

— До вчерашнего дня я не был уверен, что у меня был такой, — загадочно говорит он.

Мне так любопытно, что я забываю игнорировать его. Я поворачиваюсь, вскинув брови.

Он не отошёл от стола. Его взгляд останавливается на моих глазах, пристально изучая мои радужки.

— Сегодня я бы сказал, что это васильковый цвет.

Подождите, что?

Мои колени на самом деле дрожат, слабея, как будто я какая-то девица 16-го века, падающая в обморок от слов прохвоста. Я быстро фиксирую их на месте, одновременно пытаясь и безуспешно, чтобы мои глаза, которые, по совпадению, или, может быть, не по совпадению, того же оттенка, о котором он только что упомянул, не слишком расширились при его словах.

— Ох, — произношу я категорично, чувствуя, как мой пульс выходит из-под контроля и колотится так сильно, что он, наверное, видит, как тот толкает мою яремную вену.

Его глаза опускаются к моей шее, вспыхивая какими-то нечитаемыми эмоциями. Да, он точно это видит, а затем его взгляд опять поднимается на мои глаза.

— Итак, что у тебя есть для меня?

— Что? — пищу я, мой голос снова наполнен гелием.

Его улыбка становится ленивой, но она не касается его глаз. На мой вкус, они всё ещё слишком напряжённые.

— Картины, Джемма. Какие картины у тебя есть для меня?

— Ох, — говорю я снова. Да, ты идиотка. — Верно. Картины.

Его губы дёргаются.

Я отрываю портфолио от груди впервые с тех пор, как вошла в его кабинет, запоздало осознавая, что использовала его как щит. Я наклоняю голову, чтобы он не видел, как румянец заливает мои щеки, и начинаю листать страницы, как будто от этого зависит моя жизнь.

— Может быть, что-то абстрактное, чтобы сочеталось с чистыми линиями пространства и мебели. Но не слишком абстрактное, не безумно абстрактное, просто вполне абстрактного, чтобы обеспечить небольшой баланс, — я бормочу что-то себе под нос, перелистывая страницы в поисках конкретного фрагмента, который я видела в папке несколько недель назад. — Очевидно, что это должно быть по-мужски. Смелые мазки, сильная палитра. Может быть, Морелле6, но что-нибудь от Сулажа7, вероятно, подошло бы лучше…