Дело о клетчатой сумке
Шрифт:
И тут я увидела Эльвиру. Она медленно шла по дорожке к подъезду, и её высокие каблуки тонули в снегу. На белом пуховике остались черничные разводы. Значит, мороженое до конца так и не отстиралось.
Хлопнула дверь подъезда. Я услышала голос Эльвиры:
– Да ну, Кать, я ему объясняю – приехать не смогу… А он заладил: я так ждал, я так ждал… Обиделся и телефон отключил… Да вообще! Я звоню, а он недоступен.
Мы с Мишкой просто прилипли к стене. Эльвира спокойно поднималась по лестнице, она ни о чём не догадывалась. А за поворотом её ждал…
Действующие лица: Эльвира, множество котов.
Реквизит: валерьянка, мобильный телефон.
Эльвира (говорит по телефону): Я думала, он мне сегодня предложение сделает, а тут… А-А-А-А-А-А-А!!!!!! Кошки!!! (Визжит.)
Коты: Мр-р-рыу!!! Мыу-у-у!!! Мяу-у-у!!!
Эльвира: Брысь, кыш… Кать, да это я не тебе!
Эльвира спотыкается о кота, роняет мобильник.
Мобильник (разбивается): Бдзынь.
Эльвира (отпихивает орущих котов, роется в сумочке, бормочет): Где же эти ключи!!!
Ничего не найдя, опускается на корточки и вытряхивает содержимое сумочки на пол.
Эльвира (поворачивается к лестнице и кричит): Чего уставились? Думали, я вас не вижу? Думали, я дура, ничего не пойму?! Да забирайте эту дебильную собаку и делайте с ней, что хотите…
Закрывает лицо руками. Плачет.
ЗАНАВЕС.
Мы с Мишкой медленно спустились по лестнице. Около последней ступеньки поблёскивала связка ключей. Я подняла её и осторожно положила перед Эльвирой.
– Вот.
Она сидела на грязном полу – со своими блестящими волосами цвета Ледяной Блонд, с розовым лаком на длинных ногтях.
Она плакала громко, на весь подъезд.
И это было неправильно.
И я не знала, как всё исправить.
Наверное, хорошо, что Мишка придумал Последний Штрих, потому что мы победили.
Её не за что было жалеть.
Мы победили и должны были радоваться.
А я не могла.
Дома было хорошо. Тепло и тихо.
Анька где-то гуляла, папа ещё не вернулся с работы. Ветка дремала в тёмной прихожей.
Только на кухне горел маленький свет над кухонным столом.
Мама развернула полотенце, достала кастрюлю с тёплой картошкой. Я подошла сзади и обняла её – вместе с кастрюлей. Мама тоже была тёплой. Наверное, она залезла под плед, чтобы почитать, и заснула.
Мне всегда нравилось, что моя мама такая весёлая и быстрая.
С ней можно драться подушками, играть в коридоре в футбол. Если её долго уговаривать, она может разрешить пообедать «Роллтоном» (а папа – никогда). Она может всё починить – и компьютер, и сломанную табуретку. И любые проблемы она решает очень быстро – как будто у неё в кармане лежит невидимый молоток. Она тюкает по этой проблеме, как по гвоздику: раз – и готово. Можно бежать дальше и не оглядываться.
Когда Аньке нужно поговорить, она всегда идёт к маме.
А я… Я иду к папе.
Мне кажется, он лучше меня понимает.
Но сейчас папы не было. И мама была какая-то новая – тихая и задумчивая.
Я полила картошку сметаной и спросила:
– Мам, разве взрослые могут плакать?
– Могут, конечно.
– И ты?
– И я.
– А ты от чего плачешь?
– Если очень больно. Помнишь, я летом бежала босиком к телефону и мизинцем – прямо о ножку кресла… Бр-р-р… Ужас!
– И ты плакала?
– Немножко… А однажды я плакала очень сильно – когда Анька маленькая была. Помню, какой-то день получился – просто кошмарный. Анька не слушалась, вредничала. А у меня сессия.
– Это ты ещё в институте училась?
– На последнем курсе. Сижу, зубрю, а она мяч кидает. Попала в меня. А потом – в шкатулку. Шкатулка – фарфоровая, старинная… прабабушкина. Разбила, конечно. Я Аньке – по попе. Она ревёт – и я с ней реву.
– А ты почему?
– Да как-то всё вместе сложилось. Устала. Стыдно. Аньку жалко. И шкатулку жалко очень – я её с детства помню…
– Ну ты же придумала, как её склеить!
– Всё равно, трещинки-то видны. И на крышке кусочка не хватает. Так и не поняла, куда он закатился.
Я вздохнула:
– Жалко, не придумали такой суперклей – чтоб для всего…
Мама придвинула стул к моей голубой табуретке.
– Жень… Что-то случилось?
Я пожала плечами. Ну как об этом расскажешь маме?!
Я даже себе не могла объяснить, что сегодня произошло. И разве у нас получится сделать так – чтобы всё стало хорошо, будто ничего не было? Всё равно трещинки будут видны…
Хорошо, что у мамы зазвонил телефон. Она убежала, а ко мне пришла сонная Ветка.
И я занялась важным делом – стала чесать ей живот и кормить её варёной картошкой.
Всё утро я просидела рядом с часами на кухне. Двадцать минут десятого, половина, без пятнадцати… Анька говорит, что во время каникул будить людей раньше десяти – преступление. Без трёх минут… Пора! Пока я спущусь на первый этаж – будет как раз десять часов.
Мишка сразу потащил меня в свою комнату.
– Надо, чтобы Эльвира с нами к оврагу пошла. Мы всё равно без неё не сможем собаку забрать!
– И куда мы её заберём?
– Н-н-ну… Глеб говорил, что у родителей спросит…
– Глеб совсем рядом живёт. Она точно опять убежит к хозяйке. Это раз. А если ему не разрешат? Нам же СЕГОДНЯ её надо забрать. Это два…
– Слушай, Шерлок, не будь такой занудной! Может, я её домой приведу. А там что-нибудь придумаем. Это три!
– И кого это ты СНАЧАЛА домой приведёшь, а ПОТОМ уже станешь придумывать, что делать?
Мы даже не заметили, как в комнату вошла Мишкина мама. Она просто как из-под линолеума выросла. Встала рядом с диваном, подняла дырявый Мишкин носок и сказала:
– Ну? Рассказывайте.
И мы всё рассказали.
Мишкина мама ругала нас всю дорогу. Ругала, пока мы садились в машину, пока ехали вдоль трамвайных путей. Ругала, пока мы стояли на светофорах. Ругала, когда парковалась возле универмага.
Наверное, у неё остался ещё большой запас невысказанных слов. Я думаю, они скопились в Мишкиной маме, как пар под крышкой кастрюли-скороварки.