Чтение онлайн

— Означает ли это, что мне разрешат прикасаться к ним, чтобы раздать лекарства?

— Если повезет, — она хитро улыбается мне. — Теперь помолчи и оставайся рядом, — она выходит на улицу, держится теней, пока мы идем от здания к зданию.

Я толкаю грохочущую тележку вперед и стараюсь не отставать. Небо по краям начинает сереть — так поздно, что гуляки, наконец, удалились, но достаточно рано, чтобы рыбаки еще не установили свои сети. Прохладный весенний ветер треплет мои волосы и щекочет шею, заставляя дрожать. Или, может быть, это озноб от возбуждения.

— Далеко еще? — шепчу я.

Мирабель выглядывает из-за угла и указывает мне идти вперед.

— Лагерь впереди, на улице дю Темпл. Именно здесь мы начали лечить бедных и больных и укреплять репутацию Теневого Общества. Мы помогаем им годами.

— Тогда не будут ли они верны Ла Вуазен?

— Ты никогда не был голоден, да? — она смотрит на меня так, будто я надел камзол Людовика, инкрустированный драгоценными камнями, и напудренный парик. — Они верны тем, кто помог им недавно. И, к счастью для нас, мама была слишком занята подавлением восстаний, чтобы помогать им.

Мы проходим еще две улицы. Огни десятков крошечных костров пронзают тьму, но незадолго до того, как мы пересекаем последний перекресток, группа солдат Общества заворачивает за угол.

Я бросаю тележку и ныряю в невероятно маленький промежуток между домами. Мирабель врезается в меня сзади. Пространство слишком узкое, чтобы считаться переулком, и ее бешеное сердце бьется у моей груди. Ее горячее дыхание задевает мою шею. Мои руки прижимаются к кирпичам по обе стороны от ее лица, она зажмуривается, впиваясь ногтями в раствор.

— Тот дом, — говорит один из солдат, а остальные бормочут в ответ. Каждый мускул в моем теле напрягается, и я сжимаю кулак. Без боя нас не возьмут. Я смотрю на вход в переулок в поисках малиновых плащей и лиц в масках, но в нескольких домах от меня хлопает дверь, и женщина кричит.

— Где королевичи? — кричат они ей. — Ваш сосед доложил о фигурах в капюшонах, ходящих посреди ночи. И кулон с геральдической лилией вылетел из вашего заднего окна.

— Ложь! — воет она. — Я ничего не слышала! Я такое не видела!

Солдаты продолжают кричать, и женщина вопит, а потом их шаги стучат по улице.

Я выглядываю, женщина сидит на пороге, всхлипывая, держась за дверную раму.

Лицо покрывает холодный пот, ноги подрагивают. Я хочу пойти к ней, забрать ее и сказать ей, как мне жаль. Я знал, что Теневое Общество будет охотиться за Людовиком и моими сестрами, но я не знал, что это будет включать в себя выбивание дверей и обращение к невиновным людям. Сколько человек страдает вместо нас?

Мирабель нежно касается моего плеча. Ее темные глаза смотрят на меня, и она натягивает мой плащ. Я беру тележку и следую за ней последний квартал до улицы Темпл. Но тут еще одна волна ужаса сбивает меня с ног, как только мы входим в лагерь. Вонь экскрементов и немытых тел настолько сильна, что мне приходится стиснуть зубы, чтобы не заткнуть рот, а несколько ветхих укрытий — всего лишь груды гнилого дерева и осыпающегося камня. Большинство людей лежат, растянувшись в сточных канавах, в их рваной одежде видны изможденные ребра и тонкие как кости конечности.

Условия слишком убогие для крыс, не говоря уже о людях.

Как мог отец быть таким бессердечным и невидящим? Как он мог позволить людям жить в таком убожестве? Но затем приходит более отрезвляющая мысль: я едва ли лучше. Я был доволен тем, что прятался во дворце, устраивал ад и жалел себя, вместо того, чтобы думать о том, что могло происходить за воротами. Я бастард, но я гораздо более привилегирован, чем некоторые.

— Я-я не знал, — я медленно поворачиваюсь по кругу, к горлу подступает тошнота.

— Поначалу это сложно понять, — Мирабель ободряюще улыбается мне и тащит меня по улице. Мы сворачиваем к куче горящих поддонов в центре дороги — кажется, это центр активности. Старики греют руки над огнем, а женщины средних лет сушат промокшие нижние юбки. Группа девочек-подростков готовит на палочках непонятные куски мяса.

Я чувствую их взгляды на нас — особенно на тележке.

— Мы пришли помочь, — говорит Мирабель, вынимая банку и держа ее в воздухе. — Мы принесли тоник от голода и другие лечебные средства, — без тени колебаний она поворачивается к ближайшему мужчине, откупоривает бутылку водянистого зеленого тоника от голода и предлагает ему ложку.

Он склоняется и нюхает. А потом медленно подносит ложку к губам. Люди ерзают, а он глотает. Их мышцы напряжены, словно они — коты, готовые к прыжку.

Мужчина чмокает губами и вздыхает. Слезы текут по его лицу, прорезая каналы сквозь грязь.

— Это действительно тоник от голода.

Это все, что нужно. Ветхие лачуги стонут, и к нам спешат десятки людей, как термиты из деревянных конструкций.

— Готовься, — Мирабель сует мне в правую руку пузырек с сиропом от кашля, а в левую — с тоником от голода.

— Я не знаю, как…

— Это просто. Просто помоги им.

В следующее мгновение нас окружает толпа. Люди носятся вокруг нас, как бушующая река, и я с трудом удерживаю голову над течением. Тысячи разных рук хватаются за меня; сто голосов умоляют. Ночь морозная, но я внезапно весь в поту.

С чего мне вообще начать?

Я широко раскрытыми глазами смотрю на Мирабель, и это зрелище заставляет меня остановиться. Толпа толкается, кричит и машет вокруг нее, но ее лицо безмятежно. Ее руки уверенные, когда она наклоняется вперед, чтобы предложить покрытому грязью ребенку ложку тоника от голода. Она поворачивается к ним по одному, лаская их щеки и беря их за протянутые руки. Она такая хрупкая, что должна затеряться в суматохе многолюдной улицы, но горит ярче их всех. Свеча пылает в темноте.

Она оглядывается, как будто чувствует, что я смотрю, и вспыхивает улыбкой, наполненной такой непреодолимой радостью, что что-то развязывается во мне. Она ободряюще кивает мне и снова поворачивается к людям. Я сглатываю и делаю то же самое.

Сначала я робок, но озираюсь, пока не нахожу лицо, которое кажется почти знакомым — старую беззубую женщину с белыми, как снегопад, волосами. Это, конечно, не Ризенда, но сходство позволяет проявить смелость. Она держится за грудь и сжимает промокший носовой платок, поэтому я притягиваю ее к себе и с робкой улыбкой даю ей сироп от кашля.

Она улыбается в ответ и небрежно целует меня в щеку. Я замираю на кратчайший миг, затем разражаюсь смехом и возвращаю поцелуй. Толпа одобрительно ревет, и я поворачиваюсь к женщине справа от нее — матери, держащей двух вопящих младенцев. А потом к бородатому мужчине вдвое больше меня. Снова и снова, пока мои бутылки не пустеют, и я больше всего на свете хочу как-то наколдовать больше.

Мирабель была права, когда сказала, что ее работа никогда не будет завершена. Так много людей, которым нужна помощь. Я не думал об этом до сих пор.