Чтение онлайн

Стыд за это тянет меня за плечи.

Когда я впервые предложил использовать лечебные средства Мирабель для объединения крестьян и знати, я думал исключительно о своих сестрах, желал сохранить их в безопасности. Я не заботился о бедных. Я был не лучше своего отца.

— Мы приготовим еще лекарства и сразу же вернемся, — кричу я множеству людей, которые все еще ждут. — Даю слово.

Мое обещание встречает хор аплодисментов.

— Наша благодарность Ла Вуазен, — кричит голос. Другие подхватывают крик, и мне приходится забраться на тележку с молоком, чтобы успокоить их.

— Эта добрая воля исходит не от Ла Вуазен, — заявляю я. — Она и ее Теневое Общество оказались не лучше, чем бывший король, забыли о своем долге перед людьми, как только они получили власть.

Люди шепчутся миг, а потом согласный гул пролетает над толпой.

— Эти лекарства от королевской семьи.

Кто-то презрительно хохочет.

— Конечно. Они хотят нарядить нас в шелка и привести в свои дворцы?

Десятки воплей и смешков вторят голосу.

— Это правда! — кричу я. — Людовик, дофин, жив и хочет извиниться.

— Для этого нужен не просто сироп от кашля!

— И он готов это дать. В обмен на вашу поддержку, он продолжит давать лечение и помощь, но он хочет и дать вам голос — представителей, которые будут озвучивать тревоги обычных людей ему, и вместе вы придумаете приемлемые решения. Союз обычных людей и аристократов!

— Ложь! — тут же кричит несколько голосов. — Кто ты, чтобы давать такие обещания?

Я выдыхаю и выпрямляюсь.

— Я даю слово, как Йоссе де Бурбон, бастард покойного короля. На меня смотрели свысока, как на вас. Ненавидели и прогоняли. Я не такой королевич, который бросит вас замерзать на этой улице, и если вы доверитесь мне, я обещаю, что вы получите уважение, которого заслуживаете. Моя мать была служанкой. Я один из вас. Я буду биться за вас, если позволите.

Никто не вопит, но и не ворчит на меня, и это ощущается как чудо после моей первой речи. Люди разделяются на группы и шепчутся. Кажется, проходит вечность, и женщина выходит вперед и спрашивает:

— Если он — бастард, то кто ты? — она указывает кривым пальцем на Мирабель.

— Я… — голос Мирабель утихает. Она не может назвать свое имя, это долетит до ее матери. Она смотрит на меня с паникой в глазах.

— Ла Ви! — выпаливаю я первое, что приходит в голову. — Это мадемуазель Ла Ви, — я протягиваю Мирабель руку и поднимаю ее на тележку рядом со мной. — Это она создала мази и настои. Она рассказала мне о вашей проблеме. Она — ваша истинная спасительница, лидер этой революции. Скажите всем, кто послушает.

Мирабель смотрит на меня, повторяя имя, словно я сказал нечто чудесное. Мужчины и женщины скандируют имя, оно становится громче, мы спрыгиваем с тележки и идем по улице дю Темпл.

— Ла Ви! Ла Ви! Ла Ви!

«Жизнь, жизнь, жизнь».

— То имя… — благоговейно говорит Мирабель. — Я его не заслуживаю.

— Конечно, заслуживаешь. Ты гениальна, — слова вылетают раньше, чем я их осознаю. Мирабель резко вдыхает. Я не использовал насмешливый тон или дразнящую ухмылку. Я никогда не хвалил ее всерьез, и мой рот открывается и закрывается, как у трески.

Она толкает меня в бок.

— Ты и сам не так уж плох, принц. Тебе подходит исцеление. И люди тебя обожают, — она указывает на мужчин и женщин, собравшихся вокруг, и их благодарные улыбки превращают мои кости в воду. Их приветствия наполняют мой живот, как теплый суп холодной ночью.

Это чудесно.

И ужасающе.

Я не герой.

Я наклоняю голову и крепче сжимаю тележку для молока.

— Они рады не мне. Они приветствуют приготовленные тобой лекарства. Я всего лишь посыльный.

— Обычно курьеры не произносят таких страстных речей. Знаешь, заботиться — это нормально. Тебе не нужно играть для меня. Или для них.

«Что играть? — хочу возразить я. — Есть только я — Йоссе. Бастард. Озорник».

«Целитель, — шепчет новый голос. — Брат. Лидер».

Я пытаюсь прогнать эти мысли, но они возвращаются, как слепни. Кусают меня. Настаивают, что они всегда были там — но спрятаны. Легче досадовать, чем быть уязвимым. Безопаснее отталкивать людей, чем быть отверженным. Менее болезненно оправдать низкие ожидания, чем пытаться подняться над ними и оказаться в затруднительном положении. Я был настолько убежден, что никогда не заслужу одобрения отца, что притворился, что не хочу этого.

И теперь у меня этого никогда не будет.

«Ты не должен этого хотеть, — ругаю я себя. — Осмотрись. Посмотри, что он допустил».

И я смотрю на людей, которые хлопают меня по спине и зовут меня по имени. Впервые в жизни я скорее успех, чем разочарование.

Мне хочется радоваться, но меня и тошнит.

А если я окажусь плохим?

«А если ты окажешься хорошим?».

Эхо последней мольбы Ризенды гудит в моих ушах, и дрожь пробегает по моим рукам. Не поэтому ли она всегда била меня ложкой и игнорировала мои жалобы? Она пыталась сказать мне, что я могу использовать свое положение во благо — если я захочу попробовать? Возможно, я не смогу заслужить одобрение короля, но у меня уже было одобрение Ризенды. И я мог уважать это, заботясь о ее людях.

Моих людях.

Когда мы доходим до конца улицы дю Темпл, мы с Мирабель в последний раз машем рукой и ускользаем в тень. Бархатное небо над головой стало вересково-серым, а мягкие розовые мазки озаряют нижнюю часть облаков. Продавцы отодвигают шторы и открывают двери. Я вдыхаю сладкий аромат теста, восхищаясь свежестью города. Новый. Возрождается с возможностью. Как будто я стою на вершине башни Нотр-Дам и наблюдаю, как наши следующие шаги разворачиваются, как точки на карте.

Если мы немедленно приготовим еще лекарства, возможно, мы сможем вернуться на дю Темпл уже завтра вечером. Как только мы поможем всем бедным, мы сможем сосредоточиться на знати.

Мой план сработает. Теперь я в этом уверен.

Я бросаю взгляд на Мирабель, и она быстро встречает мой взгляд. Как будто ожидая этого. Даже надеясь на это. Никто из нас не говорит, но по обнадеживающей улыбке на ее лице я могу сказать, что она тоже это чувствует — как воздух между нами гудит, как тетива, вибрируя от энергии и возможностей, пока мы возвращаемся к магазину шляп.

Как только мы благополучно оказываемся внутри, Мирабель возвращается к стойке, а я забираюсь в свой угол, не беспокоясь о ее работе. Но она стучит кулаком по столу.

— Не сиди так, принц. Есть работа».

Мои брови приподнимаются.

— Я думал, мне нельзя помогать тебе.

— Рецепты, конечно, тебе не доверить. Но я полагаю, тебе можно немного порубить. С таким же успехом можно применить твои кухонные навыки, — она дразняще улыбается и подвигает нож к краю прилавка.

Остаток дня проходит в суматохе неистовой деятельности. Я измельчаю горы мелиссы и тысячелистника, в то время как Мирабель перегоняет еще больше тонизирующего средства от голода, сиропа от кашля и настойки от Белой Смерти. Одно средство за другим, пока воздух не становится густым от пара, и мои конечности не ощущаются как переваренная капуста. Даже тогда мы продолжаем двигаться вперед, наполненные огнем, который горел в глазах бедняков. Огонь, который вспыхивает, потрескивает между мной и Мирабель. Надежды, восторг и еще кое-что. Товарищество и соблазн, которые заставляют наши взгляды встречаться через всю комнату.