Чтение онлайн

Она все продумала.

Рев толпы оглушает, гремит сильнее, чем огромные колокола собора. Что может означать только одно.

— Наконец, — Лесаж указывает через площадь туда, где появляется Фернанд в плаще и маске, таща за собой четыре неуклюжих фигуры. Йоссе стонет, и мое сердце сжимается в груди, как тряпка для мытья посуды. Фернанд ныряет в толпу, и я вздрагиваю, когда Грис появляется позади королевской семьи, подталкивая их. Он уже дал понять, где находится, так что это не должно вызывать удивления. Но то, как он ведет сестер Йоссе к эшафоту, разбивает последний осколок моего сердца.

Я бросаюсь вперед, бьюсь о цепи. Я вою, дрожу и кричу. Борюсь до последнего. Пока во мне ничего не останется. Я падаю на доски и смотрю на котел Яда Змеи, желая, чтобы у меня хватало сил вырваться на свободу и броситься в его глубины.

26

ЙОССЕ

Я заставляю себя поднять взгляд.

Я не хочу смотреть, как девочки идут к своей смерти, но я могу держать подбородок высоко, выдавливать улыбку и делать вид, что у меня есть план, если они от этого будут немного меньше бояться. Если это сделает их последние мгновения чуть терпимее.

Фернанд и Грис прорываются сквозь толпу, словно муравьи, исчезают и снова появляются в бурном море масок и плащей. Каждый шаг кажется ужасно долгим, каждая секунда — жизнью. Я не могу вспомнить, когда в последний раз дышал. Я понимаю, что заключенные в грязных туниках и бриджах, а не в юбках, только на середине площади и когда Ла Вуазен задыхается. Вместо светлых голов Мари и Людовика и темных волос Анны и Франсуазы у одного волосы черные, как уголь, а у другого — белокурые. У первого заключенного волосы как солома, и он широко улыбается мне, когда они достигают основания платформы.

— Ты удивлен нам, — говорит Гаврил. — Хотя не так, как она, — он смеется над Ла Вуазен, и Фернанд дергает за веревку, заставляя Гаврила рухнуть на ступеньки эшафота.

Я моргаю, и мой рот открывается. В моей голове крутятся тысячи вопросов, но мой язык разучился составлять слова.

— Члены королевской семьи так и не вернулись в канализацию, — говорит Гаврил, невинно пожимая плечами. — Не знаю, где они могут быть.

Я не хочу быть бессердечным — я не хотел бы видеть наших маленьких союзников, скованных здесь, рядом со мной, — но я так рад, что девочки в безопасности, что падаю на колени.

Я умру, зная, что они живы — что у них еще есть шанс.

Я смотрю на Мирабель. Я не хочу этого, но мои глаза ищут ее. Она запрокидывает голову и радостно кричит.

Я хватаюсь за живот, наполовину смеясь, наполовину плача.

— Прекратите это! — кричит Маргарита нам.

— Вставай! — один из стражей бьет меня сапогом по бедру. Но боль не ощущается. Я покидаю тело от радости.

Мы с Мирабель продолжаем праздновать, в то время как Ла Вуазен и Лесаж выдавливают улыбки и пытаются вести себя так, будто это событие было ожидаемым. Но между сжатыми пальцами Лесажа прыгают искры, и Ла Вуазен буквально дрожит от ярости. Она сжимает кулаком плащ Фернанда и тянет его, и это может напоминать объятия людям внизу. Очень сильное объятие.

— Где они? — спрашивает она.

Фернанд бормочет что-то невнятное.

— Где. Они? — голос Ла Вуазен — убийственный шепот.

Грис отталкивает Фернанда локтем, преувеличенно взмахивает рукой и улыбается толпе, словно борется за свою долю благосклонности. Пока они вопят, он опускает голову и бормочет:

— Если бы мы знали их местонахождение, они были бы здесь. Эти маленькие негодяи устроили засаду.

— Дофин сказал, что канализация наверняка будет заполнена тараканами Общества, — вставляет Гаврил, — поэтому он поместил нас в туннели, чтобы истребить их. Что, я бы сказал, у нас получилось неплохо, — он злобно улыбается Грису и Фернанду, и именно тогда я замечаю, что кровь размазана по всему лицу Гриса, и ужасные брызги попали на его плащ. Фернанд тоже весь в крови, но его трудно разглядеть под его маской и черным костюмом. — Потребовалось двое и еще шестеро менее удачливых стражей, чтобы задержать только нас четверых, — хвастается черноволосый сирота.

Мои брови поднимаются так высоко и быстро, что практически спрыгивают с моего лица. Не потому, что сироты убили так много охранников — я видел, как они убивали гораздо хуже, — а потому, что Людовик организовал засаду. Он увел наших сестер и устроил так, чтобы на их месте ждали сироты.

Мирабель бросает на меня укоряющий взгляд, и я даже не могу притвориться раздраженным. Я бросился бы к ногам брата, целовал бы его пальцы с кольцами и даже припудрил бы его накрашенный парик.

Он спас моих девочек.

— Невероятно! — голос Ла Вуазен становится выше.

Лесаж бросается вперед и кладет ей уверенную руку на плечо.

— Здесь много глаз, любовь моя, — говорит он сквозь зубы. — Члены королевской семьи не могут уйти далеко, но я предлагаю нам разобраться с повстанцами, уже находящимися в нашем распоряжении, иначе будет бунт.

Как по команде, кто-то кидает на сцену репу. Крики удваиваются. Люди пришли за кровью, и, в отличие от Ла-Вуазен, им все равно, чья пролита, до тех пор, пока кто-то платит за уничтоженный урожай.

— Действуйте так, будто все идет по плану; у людей не будет причин думать иначе, — продолжает Лесаж. Грис и Фернанд тащат Гаврила и трех его товарищей на место рядом с нами. Сироты упираются и кричат, как упрямые ослы, пока Лесаж не поднимает потрескивающую руку. Все четверо вздрагивают, а один скулит, напоминая мне, насколько они юны. Мое сердце сжимается в груди; им не следует приносить такие жертвы. Я могу быть готов умереть за своих братьев и сестер, но я бы никогда не попросил их сделать то же самое.

Когда мы все выстраиваемся перед котлом Яда Змеи, Ла Вуазен делает глубокий вдох и возвращается к передней части платформы, чтобы обратиться к толпе.

— Вы хотите, чтобы их наказали? — кричит она.

Громогласный рев одобрения. Интересно, слышат ли Анна и Франсуаза, где бы они ни прятались?

«Не беспокойтесь обо мне, — хочу им сказать я. — Просто живите. Живите и будьте здоровы».

Я запрокидываю голову и смотрю на невыносимо веселое небо — облака белые и воздушные, как сахарная вата; теплый ветерок танцует в моих волосах. Я выдыхаю, будто задерживал дыхание всю жизнь, и с его помощью изгоняю каждый кусочек негодования, разочарования и несоответствия, пока я не очищусь — но я не опустошен. Я позволяю лучшим моментам и самым сладким воспоминаниям заполнить только что очищенные пространства: морщинистая ухмылка Ризенды и ощущение ее старых, иссохших рук, сжимающих мои щеки; эхо головокружительного смеха моих сестер и их маленькие руки, обвивающие мою шею; хитрая улыбка Дегре, скрытая под диковинным образом; и, наконец, опьяняющий запах шалфея и дыма Мирабель и ощущение ее мозолистых пальцев, скользящих между моими.

Я очень хочу дотянуться до этих пальцев, но холодные кандалы врезаются мне в запястья.

Придется ограничиться взглядом.

Я поворачиваюсь к Мирабель, она уже смотрит на меня, ее тёмные глаза горят бесстрашной решимостью. Она что-то говорит, но это подавляет оглушительный шум.

В любом случае слова излишни.

Я улыбаюсь и придвигаюсь чуть ближе, не сводя с нее взгляда. И она знает.

Что мне очень жаль.

Что я ее прощаю.

Что нет никого, с кем я бы предпочел стоять — ни при жизни, ни в смерти.