Чтение онлайн

Мирабель хмурится.

— Я серьезно.

— И я тоже! На самом деле, я бы сказал, что мой сценарий более вероятен.

— Почему ты так недооцениваешь Людовика?

— Потому что я его знаю.

— Да? — спрашивает она с нажимом. — Или ты придумал удобную личность для него? У тебя всегда есть козел отпущения?

Я поднимаюсь на локтях.

— Он придумал личность для меня!

— Ты не учитывал, что вы оба могли несправедливо относиться друг к другу? Как долго вы будете держаться за глупую детскую обиду? Если вы двое просто…

— Хватит! — я ударяю кулаком по прутьям, и удар сотрясает меня. Волоски на шее встают дыбом. — Тебе мало, что ты отправила моих сестер на плаху? Тебе нужно еще и быть заодно с Людовиком? Добивать меня на полу? Плюнуть на мой гниющий труп?

— Йоссе, я…

— Нет! Не бросайся извинениями и банальностями и не делай вид, что понимаешь мои детские обиды. Ты не видишь. Тебе плевать. Ты не верная. Спасение тебя из канализации было худшим решением, которое я когда-либо принимал. Если бы я позволил Дегре прикончить тебя, он был бы жив. Мои сестры были бы живы.

Мирабель съеживается. Она обнимает себя и моргает, глядя на меня сквозь слезы.

— Ты искренне веришь в это?

Я не обращаю внимания на крохотную боль в груди, отказываюсь поддаваться ее скорбному лицу и ядовитой логике. Я смотрю на нее с ледяным выражением лица.

— Я не верю в это, я это знаю.

Она сжимает губы, но ее плечи дрожат.

— Тогда я полагаю, что мне больше нечего сказать.

— Видимо, так.

Я отворачиваюсь и смотрю на темницу. Грязное место с низким потолком. Стена напротив увешана цепями, а камни покрыты гадким черным пятном. Мы с Мирабель далеко не единственные заключенные. Каждая камера занята, и там не что иное, как комки кожи, костей и пустые глаза. Мужчина с другой стороны от меня царапает прутья в медленно, повторяя движения, кончики его пальцев кровоточат. А старик напротив меня лежит лицом вверх на земле, плача с именем Жанна. И где-то в конце женщина хихикает, как шут.

Но ни один из них не раздражает так, как Мирабель. Она тихо плачет, кажется, вечность, и звук хуже, чем визг убиваемых свиней. Как гвозди в барабанные перепонки. Она не имеет права так плакать. Вести себя так, будто она умирает от душевной боли, хотя могла это предотвратить. Все, что ей нужно было сделать, это держать язык за зубами и позволить мне умереть. Я стискиваю зубы и зажимаю уши руками, но ее хныканье все еще просачивается сквозь щели. Поэтому я поднимаюсь на ноги и продолжаю корчиться и биться о прутья. Все что угодно, чтобы ее заглушить.

Часы спустя, когда мы оба рухнули на землю и сидим в утомленной тишине, она шепчет:

— Прости, Йоссе. Мне очень жаль.

Я не отвечаю. Этого «прости» мало.

25

МИРАБЕЛЬ

Я то засыпаю, то просыпаюсь. Тонкое платье прилипает к коже, мокрое от пота, слез и всех ужасов, которые плавают в лужах на полу. Мои глаза чешутся, опухшие, голова раскалывается. Может, меня и не пытали, как Йоссе, но я так переполнена горем, что у меня нет сил затащить себя в чашу с неопознанной жижей, которую подвигают в мою камеру. Когда я вижу, как червяки движутся в гнилой пище, у меня пропадает аппетит.

Я закрываю глаза и качаюсь вперед и назад, рыдая, пока во мне не остается ни капли воды. Затем я давлюсь тихими слезами, когда ужасные моменты в лаборатории снова и снова крутятся в голове.

Как я могла так легко поверить?

Я не виню Йоссе в том, что он меня ненавидит.

Я ненавижу себя.

Невозможно сказать, сколько времени прошло. Единственное окно, высоко на стене, не шире моей руки, а тусклый луч света, пробивающийся сквозь тьму, представляет собой вечный оттенок серого. Время от времени я позволяю себе взглянуть на Йоссе, и каждый раз я жалею, что сделала это. Его пятнистая кожа пульсирует болезненным сиянием дезинтегратора, и он настолько слаб, что с трудом удерживается в вертикальном положении, но продолжает бросаться на решетку. Кровь льется из ран на его лице, руках и спине, но тусклый, пустой взгляд его глаз раздирает душу. Как будто он выпил Яд Змеи. Словно спасая его, я нанесла последний смертельный удар.

«Я не хотела предавать твоих сестер», — беззвучно кричу я. Он должен это знать. У меня не было выбора! На карту было поставлено слишком много жизней.

Или я думала, что они поставлены на карту.

Через несколько часов, а может быть, и дней, к нему подходит страж и опрокидывает ведро с водой на спящую фигуру Йоссе. Йоссе вскакивает, задыхаясь и кашляя, а страж смеется.

— Просыпайтесь, просыпайтесь, высочество. Ты не можешь пахнуть как свинья на казни, — затем он поворачивается ко мне и обливает мою голову ледяной водой из второго ведра.

Он открывает наши камеры, и служанки матери приносят бруски бергамотового мыла и груды хорошей одежды. Йоссе бьет их по рукам и кричит:

— Зачем беспокоиться? Разве палачу не все равно, как я выгляжу?

Но я знаю причину. По этой же причине мы хотели, чтобы Людовик выглядел презентабельно, спасая урожай. Мать хочет, чтобы люди узнали нас. Она хочет, чтобы они знали, что даже ее дочь или сын короля не могут бросить вызов Теневому Обществу.

Горничные вытирают мое лицо, пока оно не начинает болеть так же, как мое разбитое сердце, и наносят макияж под стать маме, превращая мои глаза во впадины. Затем они втискивают меня в откровенное платье из бледно-лилового атласа, которое, как я подозреваю, будет соответствовать платью Маргариты. Когда они заканчивают, я выгляжу ужаснее, чем когда-либо в канализации.

Ла Ви больше нет. Мирабель мертва. Остается только La Petite Voisin.

Страж, который нас «купал», возвращается с несколькими товарищами в масках, и они застегивают кандалы на наших запястьях и лодыжках. Холодный металл вонзается в мою кожу, когда они выводят нас из темницы — сначала Йоссе, потом меня. Я пытаюсь поймать его взгляд, но он отказывается поднимать глаза от своих нелепых туфель на каблуке. Они белоснежные, с синими лентами — что-то подходящее для Людовика, а не для бастарда с кухни. Весь наряд Йоссе такой же безвкусный и унизительный, как и мой: роскошный парчовый дублет синего цвета с красной тесьмой и миниатюрными пуговицами в виде геральдической лилии на манжетах. Королевский герб вышит золотом по всей его спине.

Его сразу узнают.

На секунду я задаюсь вопросом, не беспокоит ли его публичное признание в смерти больше, чем в жизни.

Когда мы выходим во двор, солнечный свет режет глаза. Я прищуриваюсь, но это все равно, что смотреть в сердце огня. Я почти испытываю облегчение, когда они заталкивают нас в затхлый мрак ожидающего тюремной кареты. Он тоже наряжен по такому случаю — украшен изумрудно-сливовыми шторами и знаменем с двуглавым орлом матери — чтобы мы точно привлекали как можно больше внимания, пока едем по городу.

Стражи толкают меня на скамейку у одной из стен, и Йоссе падает на скамейку напротив. Он по-прежнему не смотрит на меня, хотя наши колени практически соприкасаются. Я выдавливаю кашель, но он продолжает игнорировать меня.

«Ты хочешь отправиться на нашу смерть так? Без слов?».

Прекрасные черные экипажи с матерью, Лесажем и Маргаритой отправляются под звуки труб и фанфар, и наша повозка грохочет за ними. Это пугающе напоминает поездку в Версаль в момент зарождения этого безумия: вот я подпрыгиваю на неровной дороге и смотрю в окно, беспокоясь о том, куда мы направляемся. У меня все сжимается в животе, когда лошади переходят Пон-Нёф и везут нас в дальний конец острова Сите, где двойные шпили Нотр-Дама исчезают в облаках, как лестницы в небеса. Собор хмурится при нашем приближении — изящные аркбутаны опускаются, как брови; окно-роза сжимается, как губы. Как будто чувствует грядущие ужасы.