Чтение онлайн

Мой рот открывается, и его глаза наполняются облегчением. Он глубоко вдыхает, а затем замирает навсегда. Тяжелый и ушедший. Моя грудь раскалывается по центру, и мое разорванное сердце вываливается, оставляя меня зияющей, задыхающейся и пустой. Я складываюсь пополам и опускаю голову Грису на живот, моя щека залита кровью и слезами.

— Еще смерть на твоей совести, — бормочет мама. Я забыла, что она была там, смотрела. — Может, это к лучшему. Возможно, его смерть научит тебя последствиям неповиновения мне, ведь уничтожение половины города это не сделало.

— Как ты можешь быть такой бессердечной? — кричу я, крепко обнимая Гриса. — Он был нашей семьей. Все, что он когда-либо хотел, — это твое одобрение.

— Он определенно этого не заслужил.

— Нет. Ты никогда его не заслуживала, — ярость разрушает меня изнутри, и у колодца моей ярости нет дна. Затем ненависть снова наполняет меня, направляя свою жирную черноту по моим венам. Одним плавным движением я вытаскиваю кинжал Гриса из ножен и бросаюсь к матери. Она отпрыгивает, спотыкаясь о свой церемониальный плащ, раскрывает рот, как будто я бешеный зверь. Может быть, так и есть — тихое рычание, срывающееся с моих губ, больше похоже на звериное, чем на человеческое.

Я врезаюсь в нее, и мы катимся по доскам. Она царапает мое лицо и брыкается подо мной, но я намного сильнее после многих лет работы с котлами. Я давлю ей на плечи и подношу кинжал к ее горлу. В последний момент она откидывается в сторону, и лезвие едва ранит ее руку, чуть ниже плеча.

Благодаря Грису — блестящему, верному Грису, который все продумал, — все, что нужно, — это царапина.

Я отклоняюсь, тяжело дыша. Мать поднимается на четвереньки с ухмылкой на губах. Думает, что я промазала. Она подбирается ближе, и я позволяю ей. Через несколько шагов ее локоть подворачивается. Прежде чем она доходит до края моей юбки, ее руки полностью перестают слушаться.

Она втягивает воздух и с ужасом смотрит на тонкую полоску крови на платье.

— Что ты наделала?

Прежде чем я успеваю ответить, яростный, дрожащий кашель заставляет ее упасть. Густая белая пена кипит на ее губах, и ее глаза закатываются. Она в припадке, ее бешено трясет, и я не могу сказать, смеюсь я или плачу. Я хотела быть лучше мамы. Я хотела победить ее, отдав жизнь, а не забрав ее, но она дала понять, что никогда не остановится. Она убьет нищих, торговцев рыбой и сирот. Всех, кого я полюбила. Все хорошо.

— Как ты могла?

Я смотрю на перепуганную сестру. Маргарита держится рукой за голову, ее глаз уже опух от удара Людовика, другая ладонь прижата к дрожащим губам.

— Как ты могла? — повторяет она так тихо, что звук теряется в реве дымовых монстров и звоне мечей. С воплем она падает на колени и подползает к матери. Она нежно толкает ее в плечо. Она проводит пальцами по лицу матери — шепчет, плачет, умоляя ее встать. Оплакивает ее, как только что я оплакивала Гриса.

Я никогда не чувствовала себя такой одинокой. Такой обособленной.

«Кричи на меня, — мысленно умоляю я, пока смотрю. — Напади на меня. Бушуй и дерись!» — это было бы проще, чем смотреть, как она цепляется за холодные безвольные руки матери.

Глаза горят, горло заполняет неприятная густота. Я должна отвести взгляд.

— Поздравляю, ты выиграла, — говорит Маргарита. — Убей меня, и покончим с этим.

— Я не хочу убивать тебя, Марго.

— Но тебе стоит это сделать. У меня ничего не осталось. Ты убила нашу мать. И Лесажа. А где Фернанд? — всхлип вырывается из ее горла. — Положи конец моим страданиям. Или оставь меня здесь, и пусть монстры сожрут меня, — она ложится рядом с матерью лицом к небу.

Рев сотрясает платформу, и длинный змееподобный зверь летит над сценой, словно вызванный поражением Марго. Не задумываясь, я кидаюсь на сестру, прижимаю ее к груди и откатываюсь от стены огня, пожирающей доски.

— Отпусти меня! — она дает мне пощечину. — Это не имеет значения. Мы все умрем.

— Нет. Смотри! — я указываю на Людовика и повстанцев, они поднимаются по ступеням эшафота. Дымовой зверь кружится и пикирует, чтобы выдохнуть его огонь, но повстанцы пригибают головы и пробиваются сквозь ад. Они появляются совершенно невредимыми, их кожа сияет, как бриллианты. — Я дистиллировала одно из отцовских соединений. Оно не пропускает…

Мое объяснение заглушается яростным рычанием розового змея. Он воет на площади, и в ответ рычит полуночно-черное существо. Вместе они бросаются на повстанцев, вытянув свои острые когти. Людовик и Амелина падают на животы, но не все успевают. Маркиз де Сессак и неудачливый торговец рыбой раздавлены когтями зверя, подняты высоко над двором и разорваны на куски.

Я кричу в тыльную сторону ладони, когда кровь и плоть падают с дымного неба.

— Твой драгоценный порошок не защитит нас от этого, — голос Маргариты ровный и вялый.

Я вздрагиваю, когда правда ее слов просачивается в меня.

Лесаж мертв. Но звери все еще живы. Из-за меня. Потому что я не могу контролировать свою часть его магии.

Я прижимаюсь щекой к земле и кричу от разочарования.

Случилось невозможное. Мать и Лесаж мертвы. Людовик поднялся из канализации, и повстанцы сплотились за ним. Они даже решили создать еще порошка от огня. Но этого все равно мало.

Звери Лесажа убьют нас. Как я и опасалась.

28

ЙОССЕ

У меня не было иллюзий, что я смогу одолеть дюжину стражей Общества одним кинжалом, но я надеялся хотя бы устроить достойный бой перед Мирабель — умереть с клочком чести и дать ей несколько дополнительных минут. Но руки у меня медленные и трясутся. Мои ноги дрожат и волочатся. Дезинтегратор Лесажа так потрепал мое тело, что стражи обезоружили меня одним ударом. Кинжал Людовика крутится на платформе. Костяшки врезаются мне в челюсть, и кто-то хватает меня за ноги, прежде чем я успеваю даже подумать о том, чтобы поднять руки, чтобы защитить себя.

Когда я падаю на доски, я слышу, как Дегре стонет от сожаления из могилы.

Удары обрушиваются мне на лицо и ребра. Лезвие ножа задевает мой бок. Я неуклюже брыкаюсь, но стражи бьют все быстрее и сильнее. Лучшее, что я могу сделать, это свернуться в клубок и молиться, чтобы бой быстро закончился.

Бой заканчивается. И не потому, что я умер.

Сначала мне кажется, что кто-то выпустил стаю диких собак с пронзительным тявканьем и рычанием, и судя по крикам стражей. Но когда я открываю глаза, грязное лицо Гаврила нависает над моим.