Чтение онлайн

Доктор Динэйр прошел вперед, принес присягу и свидетельствовал о своей квалификации как врача и хирурга, о практике в психиатрии, о том, что он был знаком с обвиняемой.

– Итак, не советовалась ли с вами обвиняемая по профессиональным вопросам пятнадцатого сентября этого года или чуть раньше?

– Да.

– И вы решили, что она страдает от острого чувства вины?

– Возражаю против этого вопроса,- сказал Мейсон,- как требующего раскрытия конфиденциальной информации, существующей между врачом и пациентом.

Судья Эшхерст подумал с минуту, а потом сказал:

– Возражение поддерживается.

– Не посоветовали ли вы обвиняемой, что для нее было бы выгодно, если бы вы провели ей проверку сывороткой истины?

– То же самое возражение,- сказал Мейсон.

– То же самое постановление.

– Вы давали обвиняемой наркотик семнадцатого сентября?

– Да.

– Было ли предназначением этого наркотика преодолеть так называемый механизм защиты, который мог помешать пациентке раскрыть те факты, которые она могла считать вредящими ей?

– Да.

– Был ли у вас в тот раз магнитофон?

– Да.

– Сделала ли пациентка заявление, которое было записано на магнитофон?

– Теперь, с позволения высокого суда,- сказал Мейсон,- я возражаю против вопроса на том основании, во-первых, что он некомпетентен, неуместен и несуществен, что, как выявилось, пациентка находилась под воздействием наркотиков, и поэтому все, что было заявлено в то время, являлось плодом одурманенного воображения. Во-вторых, вопрос призывает к раскрытию конфиденциальных сведений, и, в-третьих, что если в магнитофонной ленте и содержалось какое-либо признание или сообщение, то это не дает подобающих оснований, поскольку в этом нет никакого доказательства состава преступления.

– Итак,- сказал судья Эшхерст,- мы подходим к сложному вопросу юридической ситуации, который, как в общих чертах понимает высокий суд, должен был возникнуть в ходе судебного разбирательства. Я думаю, что этому спору следовало бы состояться вне присутствия присяжных. Высокий суд должен заметить, что этот вопрос в том виде, в котором он сейчас задается, не дает ответа, который подтвердил бы все сделанные возражения. Насколько я понимаю, обвинение хочет показать, что магнитофонная запись была произведена, а затем отпустить доктора. Обвинение желает представить эту магнитофонную запись в качестве признания обвиняемой и просит, чтобы эта запись была прослушана присяжными.

– Это верно, ваша честь,- сказал Гамильтон Бюргер.

– Однако,- сказал Мейсон,- раз нам предстоит встретиться со всеми этими фактами, то мы можем встретиться с ними и сейчас.

– Я думаю, что на этот раз я отклоню эти возражения, пока мы не закончим с предварительными выяснениями,- постановил судья Эшхерст.

– Вы сделали магнитофонную запись?- спросил Гамильтон Бюргер.

– Сделал.

– И где она была?

– Я положил ее в свой сейф.

– И что случилось с ней после?

– Она была передана полиции моей сиделкой.

– Я демонстрирую вам магнитофонную бобину, на которой красным карандашом и, предположительно, вашим почерком сделана надпись, гласящая: "Разговор с Надин Фарр, 17 сентября", и спрашиваю вас: сделана ли эта надпись вами?

– Да, сэр.

– Это все,- торжествующе сказал Гамильтон Бюргер.

– Несколько вопросов,- сказал Мейсон.- В тот момент, когда была сделана эта магнитофонная запись, являлась ли Надин Фарр вашим пациентом?

– Да, сэр.

– И вы старались вылечить ее?

– Да, сэр.

– И вы почувствовали, что для того, чтобы вылечить ее эффективно, нужно знать факты, которые могли быть выявлены путем вопросов и ответов во время проверки сывороткой истины, так?

– Да, сэр.

– И вы провели эту проверку как психиатр, врач и хирург?

– Да, сэр.

– Скажите, а не находилась ли в тот момент обвиняемая под воздействием наркотиков?

– Да, сэр.

– Она понимала, что она делает?

– Здесь вы касаетесь весьма специфической психологической ситуации, мистер Мейсон. Одна часть ее сознания понимала, что она делает какое-то заявление и отвечает на вопросы, а другая часть ее сознания была подавлена наркотиками до такой степени заторможенности, что не могло быть никакого сопротивления.

– Ее сознание и сила воли были ослаблены наркотиками, которые были применены вами в процессе лечения?

– Да.

– И вы задавали вопросы и получали от нее ответы как врач, ставящий диагноз состоянию пациента, и это было доверительной информацией?

– Да.

– Вы проводите много подобных исследований, и каково их назначение?

– Да. Они дают оценку определенным эмоциональным конфликтам на основании получаемых ответов.

– А эти ответы всегда вразумительны и точны?

– Нет.

– Есть ли вероятность, что ответы, которые вы получили на свои вопросы в данном случае, неточны?

– Такая вероятность существует.

– Вы знакомы с таким феноменом, как разговаривание во сне?

– Да.

– Было ли состояние обвиняемой сходно с тем, которое вызывают разговоры во сне?

– Очень схоже. Это был искусственно вызванный разговор во сне.

– Это все,- сказал Мейсон.

– Одну минуту,- сказал Гамильтон Бюргер.- Если бы заявления, сделанные пациентами во время исследования с помощью сыворотки истины, были бы неточны, тогда не было бы никакого смысла в проведении такого исследования, доктор.

– Я не говорил, что эти ответы были неточны. Я сказал, что существовала вероятность того, что они могут быть неточны.

– А достаточно ли велика вероятность, чтобы опровергнуть ценность этой проверки? Не взяли ли вы у этой пациентки деньги за лечение, не имевшее никакой ценности?

– Разумеется, нет. Следует понимать, как надо оценивать подобные ответы. Иногда, даже если сами ответы неточны, можно оценить эмоциональное состояние пациента.

– Следовательно, согласно вашему диагнозу, эта проверка имеет ценность?

– Определенно.

– И с помощью этой проверки вы рассчитывали выяснить, что было причиной чувства вины со стороны обвиняемой?

– Возражаю против этого вопроса как апеллирующего к проблеме лечения,сказал Мейсон.- Он уже задавался, и возражение было поддержано. Он направлен на проникновение в отношения между пациентом и врачом и предполагает факт, не бросающийся в глаза.