Чтение онлайн

Эффект был подобен взрыву. Сначала — шок, полное отрицание.

— Это ложь! Она ведет нас к свету! Она чиста!

— Разве ее роба не белее нашей? — мягко, но неумолимо спросил я. — Разве ее пища не слаще? Разве в ее ушах не красуются знаки отличия? Разве она не ищет диалога с теми, кого мы должны презирать? Соедините точки, братья! Картина складывается сама собой!

Я видел, как борются в их глазах слепая вера и зароненное мной сомнение. Их сознания, переформатированные внушением, были подобны мягкому воску, но теперь они были вынуждены думать, сопоставлять. А думающий фанатик — это уже не фанатик.

— Но… но она вела нас… к очищению… — пробормотал кто-то сбоку, уже без прежней уверенности, глядя на свои руки.

— Вела? Или использовала? — парировал я, мой голос стал жестче. — Мы для нее — разменная монета. Пыль, которую можно стряхнуть с ног, войдя в покои императорского дворца. Наша вера, наши жертвы — всего лишь инструмент в ее личной игре. Лестница, по которой она карабкается к власти, которую мы с вами должны были отвергнуть.

Они смотрели друг на друга, и в их взглядах читалось не просто сомнение, а растущая, яростная обида.

— Может, он прав… — прошептала одна. — Она всегда смотрела на нас свысока.

— Они никогда не делились с нами пищей… — мрачно добавил другой. — Никогда не садились с нами есть нашу кашу.

— А эти переговоры… — подхватил третий, — зачем им переговоры с Империей, если не для сделки? Чтобы попросить еще миску каши?

Восприимчивость, созданная промывкой мозгов, сыграла против самой Инолы. Их разумы, привыкшие безоговорочно принимать вкладываемые в них идеи, теперь так же безоговорочно приняли мою. Общественное мнение, это стадное чувство, качнулось с необратимой силой.

И вот первый голос, полный ненависти и разочарования, прорезал воздух.

— Предательница!

Спустя несколько часов похожие разговоры прошли с каждым заложником из оставшихся тринадцати десятков. И теперь они смотрели на тяжелую дубовую дверь, за которой их бывшая богиня проводила свои беседы, а в их глазах горел огонь не веры, а праведного гнева обманутого адепта.

Они, эти марионетки, чьи струны дергала Инола, начали поворачиваться против кукловода. И все, что им для этого понадобилось, — вовремя подсказанная, горькая правда, упавшая на благодатную почву их собственных, уже готовых к бунту, униженных душ.

— Наш долг теперь ясен, — провозгласил я шепотом, когда гул негодования толпы утих и взгляды всех заложников снова устремились на меня. — Мы не можем позволить этой предательнице использовать нашу веру как ступеньку для своей карьеры. Мы должны бежать. Мы должны донести правду о ее лицемерии до настоящих лидеров Церкви и до властей Империи. Наше место — в наших домах, где мы сможем нести истинную доктрину Чистоты, не запятнанную корыстью и предательством!

По залу прошел одобрительный гул. Идея возвращения домой в статусе мучеников и пророков, несущих свет, была для них невероятно притягательной.

— Но наручники… — мрачно произнес полковник, поднимая свои закованные запястья. — Они блокируют ману. Мы беззащитны, как котята.

— Замок можно открыть, — возразил я, и все взгляды устремились на меня, полные внезапной надежды. — Я наблюдал. Ключ висит на поясе у каждого из них. — Я кивком указал на дверь, за которой стояли стражи. — И он универсален. Достаточно добыть один.

Их глаза загорелись, но в них тут же вспыхнул и страх. Теперь нужно было реализовать план. Я заранее подготовил два деревянных ведра, которые использовались как параша.

Они были заполнены до краев зловонной, мутной жижей, от которой слезились глаза. Я поднял их, демонстративно напрягаясь под их весом, и направился к двери зала.

— Эй! — крикнул я, стуча ногой в массивную дубовую дверь, так как руки были заняты.

Щель между дверью и косяком расширилась, и в проеме показался белый капюшон. Охранник, мужчина с бесстрастным, обветренным лицом, окинул взглядом меня и мою зловонную ношу.

— Место кончилось! — пояснил я. — Нужно вынести, иначе тут дышать будет нечем!

Его нос сморщился от непроизвольной брезгливости, и он отступил на полшага.

— Используй углы зала, как все, — бросил он безразличным, уставшим тоном, пытаясь захлопнуть дверь.

— Там уже лужи! — не отступал я, делая вид, что пытаюсь просунуть вперед одно из ведер. — Это мешает чистоте помыслов! Разве Церковь Чистоты одобряет такие антисанитарные условия? Или вам нравится дышать этим смрадом?

Я видел, как его рука, лежавшая на рукояти алебарды, сжалась от раздражения. Он не был готов к богословской дискуссии о гигиене и чистоте помыслов с фанатиком, обремененным ведрами нечистот.

Его миссия была — охранять, а не убирать за нами. И явно не в его обязанности входило терпеть эту вонь прямо под носом.

Он тяжело вздохнул, его взгляд скользнул по моим закованным запястьям, оценивая степень угрозы. Блокирующие наручники, жалкий вид, зловонные ведра — я был воплощением безобидности, надоедливой мухой.

— Ладно. Только быстро. За мной, — буркнул он, отступая и пропуская меня в узкий проем.

Я кивнул с подобострастной благодарностью, изобразив на лице облегчение, и шагнул за ним в темный, заваленный обломками коридор, стараясь не расплескать содержимое ведер.

Охранник привел меня в небольшое помещение, которое чудом уцелело среди общих разрушений. Дверь была сорвана с петель, и он, скрестив руки на груди, встал в проеме, полностью блокируя его своим телом и исключая любую возможность уединения.

Я сделал вид, что это меня совершенно не смущает, и с деланной неловкостью принялся выливать зловонное содержимое ведер в дыру в полу, служившую унитазом.

Потом поставил пустые ведра в угол с таким видом, будто выполнял священный ритуал, и, повернувшись спиной к охраннику, принялся с возмутительной медлительностью возиться с застежками своей грубой робы.

Мои пальцы якобы никак не могли справиться с простым узлом, но все мое существо было сосредоточено на другом. Я закрыл глаза, изображая сосредоточенность на естественных потребностях, и обратился внутрь себя.

К той тяжелой, инертной субстанции, что копилась в моем ядре. Мировая аура. Она была грубой, неподатливой, как холодная смола.

Управлять ею после шелковой текучести маны было все равно что пытаться вышивать сапожным шилом. Но на нее не влияли мертвые металлические манжеты на моих запястьях.