Чтение онлайн

Потому что для меня он подобен яду с вызывающим зависимость вкусом.

И мне никогда не бывает достаточно.

Пока Сайлас принимает душ, я иду на кухню, чтобы начать готовить ужин. Провожу пальцами по массивной деревянной столешнице, направляясь к высокому белому шкафу-кладовой прямо у арки, отделяющей кухню от прихожей. Сегодня воскресенье, и я планировала, как обычно, приготовить ростбиф. Но когда открываю холодильник, мой взгляд сразу падает на завёрнутый кусок филе. Я вспоминаю громкий шлепок, с которым он приземлился на обёртку, когда мясник бросил его, и внезапно мне совсем расхотелось это готовить.

Достаю из кладовой пачку спагетти и две банки готового томатного соуса. Сайлас не будет доволен, но кому какая разница? Он и так в скверном настроении. Я наполняю кастрюлю водой, добавляю соль и оливковое масло и жду, пока она закипит.

И я не знаю, что такого в ожидании первых пузырьков, что всегда заставляет меня подводить итоги своей жизни. Нет никаких причин, по которым созерцание этой неподвижной, подёрнутой пятнами масла поверхности воды должно способствовать экзистенциальному кризису, но я нахожу, что зачастую так и происходит.

И обычно это возвращает меня в то время, когда мы с Сайласом только познакомились. К тому, как мы начали встречаться десять лет назад, когда я впервые приехала в университет Торндэйл наивной первокурсницей, получившей стипендию.

У него была определённая репутация. Я почти уверена, что, несмотря на его привлекательную внешность, большинство других девушек отстранялись от него в ту же минуту, как он пытался приблизиться. По причинам, для понимания которых, вероятно, потребовались бы годы терапии, я одна видела в нём «трофей», решив стать той, кто будет для него чем-то большим, чем просто слух, чем-то большим, чем просто интрижка. И там, где мне не хватало опыта, я с лихвой компенсировала это энтузиазмом. Не прошло и месяца после знакомства, как я уже набивала рот его яичками, нежно перекатывая их языком. Проводя языком по его промежности и вокруг складчатой «морской звезды» его ануса, и одновременно удивляясь, почему это не вызывает у меня ни малейшего отвращения. Оглядываясь назад, ужасаешься тому, как быстро я прошла путь от почти девственницы до вылизывания задницы человека, который был всего на пять лет моложе моего отца. Это всегда напоминает мне о том, что когда-то давно я была амбициозной. Очень давно.

И как бы мне ни хотелось считать себя бунтаркой, печальная истина в том, что фанатичное отношение моей матери к Сайласу наверняка пошло ему на пользу. Для неё он мог бы сойти за лорда — этот «английский джентльмен» со «всеми своими учёными степенями и престижной работой». Невзирая на его возраст или спорный характер наших отношений, он был моим пропуском в западный мир. Наши предки горели на кострах в Трансильвании за братание с нечистой силой, и всё же её дочь заполучила высокопоставленного англичанина! Когда случился Брекзит2, она подтолкнула меня внушить ему мысль о женитьбе, чтобы я могла гарантировать себе бессрочное право на пребывание в стране. И, как хорошая, послушная, сука, дочь, я так и сделала. Так же, как и совсем недавно, я поддалась давлению, которое она оказывала на меня годами. Давлению выносить и родить мою «страховку», привязав Сайласа к себе генами и кровью на случай, если кольца окажется недостаточно. Я ненавижу то, что она в чём-то права.

В двадцать девять лет ты не ожидаешь стать стареющей, непривлекательной женой. Особенно когда выходишь замуж за человека на шестнадцать лет старше тебя. Но оглядываясь назад, мне следовало ожидать именно этого и ничего другого. Как же мы близоруки в юности! Девятнадцатилетняя искательница острых ощущений не испытывает сострадания к себе двадцатидевятилетней. Потому что десять лет, разделяющие их, кажутся вечностью, непреодолимым барьером, противоположная сторона которого так далека, что её будто и не существует. Эта девятнадцатилетняя девчонка, не задумываясь, принесёт душу двадцатидевятилетней в жертву мимолётным удовольствиям.

А затем десять лет пролетают во мгновение ока.

Я стала такой инертной. Я словно полое бревно, безучастно перекатывающееся в луже грязи, не способное ни утонуть, ни достичь твёрдой почвы.

Годы простираются передо мной, вдвое больше того, что у меня уже было, и даже больше. Думая о них, я чувствую такой же ужас, как при взгляде на ночное небо, на сокрушительную бесконечность космоса. Тот же страх преследовал меня и в нашем медовом месяце во время карибского круиза, когда вся суша исчезала из виду и вокруг не оставалось ничего, кроме моря: вода бескрайня, а горизонт недосягаем.

Иногда мне казалось утешительным помнить, что есть люди, которые умирают молодыми, например в авариях. В самые тёмные моменты я думала, что нет причин, по которым я не могла бы стать одной из тех, кто уходит в сорок, в тридцать…

Но в последнее время я отшатываюсь от таких мыслей, стоит мне вспомнить, что случилось тридцатого ноября. Я вспоминаю кровь, собирающуюся лужей на белой плитке в ванной, её резкий металлический запах в воздухе. Вкус сигареты во рту, жжение первого вдоха, обжигающее лёгкие, покалывание в кончиках пальцев от первого прилива никотина. Ненатурально тёмные глаза Эндрю Уилсона.

Я сказала полицейскому, что его радужки были обведены тёмно-красным, и из-за этого казалось, будто они расширены.

— Вы имеете в виду, что у него были расширены зрачки? — поправил он меня. — Зрачки — это тёмная точка в середине, а радужки — цветное кольцо вокруг неё.3

— Нет, я имела в виду радужки, а не зрачки, — заверила я его. — Я живу в этой стране десять лет. Я гражданка. Я говорю на этом языке. Я знаю разницу между зрачками и радужками.

— Но это не имеет смысла.

— Нет, — согласилась я. — Не имеет. Но я видела именно это.

Теперь уже кипящая вода бурлит и шипит, переливаясь через край кастрюли, заливает плиту и течёт на пол. Я ругаюсь, наклоняясь с кухонным полотенцем в руке, чтобы вытереть.

— Помочь? — Сайлас спускается сверху и проходит мимо меня сзади, неся за собой кедровый запах своего шампуня.

Раньше он бы не прошёл мимо меня в такой позе, не шлёпнув хотя бы по ягодице, или не стянув с меня брюки, чтобы взять меня тут же. По спине пробегает ожидающая дрожь, но он меня не трогает.

— Спагетти? В воскресенье? — спрашивает он, на лбу у него проступают морщины презрения, когда я бросаю мокрое полотенце в раковину.

Он боком опирается на столешницу, мышцы на руках вздуваются, когда он скрещивает их на груди, а от его взгляда я чувствую себя маленькой. Это не совсем испепеляющий взгляд, но в его зелёно-ореховых глазах есть что-то жёсткое, подчёркнутое строгим, крутым изгибом бровей. Рот у него сжат в суровую линию в густой ширине бороды, подстриженной так тщательно, чтобы не скрывать острую, выточенную чёткость челюсти.

— Уже поздно делать жаркое, — пожимаю я плечами.

Он отвечает лишь неопределённым, гортанным ворчанием. Во мне что-то шевелится, скорее тоска, чем похоть. Нечестно, что из-за его роста и дисциплинированного режима тренировок Сайлас с каждым годом выглядит всё лучше и лучше. Ходячее определение того, как стареть, как хорошее вино. Он будет неотразим даже в шестьдесят. А я не могу отделаться от страха, что уже достигла, если не перешагнула, свой пик. У меня не то лицо, которое будет хорошо смотреться с возрастными линиями. До чёрта бесит то, как он расхаживает, будто он король мира, пока я дрожу перед каждым днём рождения, словно вся моя жизнь каким-то образом уже прошла мимо меня.