Чтение онлайн

Когда наконец добираюсь до своего кабинета, обшитого дубовыми панелями, я едва успеваю стянуть пальто, как кто-то стучит в дверь.

— Войдите.

Дверь со скрипом приоткрывается, и на пороге появляется миссис Стаббс в твиде, моя хмурая секретарша: волосы стянуты в тугой седой пучок, а толстые круглые очки сползли низко на тонкий нос.

— Чудесного утра, Беатрис, — говорю ей бодро, но она полностью игнорирует моё приветствие, как игнорирует его вот уже десять лет.

И слава богу. Кого миссис Стаббс не игнорирует, того она почти без передышки донимает своим «исследованием» призраков, злых духов, фей и прочего. Странным увлечением, которое появилось у неё после безвременной смерти мужа. Я предпочитаю её враждебное молчание.

— Бейтс сказал, что сегодня вам нужно пройти в кабинет Уилсона и забрать всё, что хотите. К концу недели там должно быть пусто, — холодно, поучающе сообщает она.

— Понял, Беатрис, спасибо, — отвечаю я, прочищая горло, и она выходит, закрывая за собой дверь прежде, чем я успеваю попросить её сделать мне чашку чая.

Ну и ладно. Судя по тому, какими взглядами она одаривает меня всякий раз, когда я прошу горячий напиток, велика вероятность, что чай всё равно был бы с щепоткой плевка. Сделаю себе сам, а потом пойду на первую пару, где, без сомнения, меня уже будет ждать сияющая Поппи, заняв место в первом ряду лекционного зала.

Я попадаю в кабинет Уилсона только ближе к вечеру, когда заканчиваются занятия. Я, наверное, мог бы воспользоваться свободным часом посреди дня и зайти туда. Но и так не спешу возвращаться домой. И, если честно, часть меня хотела откладывать разбор вещей Уилсона как можно дольше.

По всему кампусу ходят слухи, будто там орудуют призраки замученных душ со времён приюта: женщин, которые так и не выбрались отсюда живыми, погибнув от пыток, насилия и пренебрежения, замаскированных под «инновационные медицинские практики». Но для меня после тридцатого ноября прошлого года именно этот уголок нашего корпуса кафедры истории стал по-настоящему населённым призраками.

Населённым призраком человека, которого я считал, что знаю, но не знал, потому что в нём с самого начала, должно быть, таилось зловещее семя того, что он совершит, а я не заметил ни его первого робкого ростка, ни его полного расцвета, пока не стало слишком поздно.

Населённым призраками его жертв, погасших так внезапно и резко от его руки, что кажется, будто у них не хватило времени уйти полностью, и какая-то часть их до сих пор задержалась, как тень, отделившаяся от того, кто её отбрасывает.

И, возможно, населённым призраком меня тоже, версией меня, которой больше не существует, той, что думала: подобные ужасы случаются только с другими людьми и где-то в других местах.

В отличие от моего уютного уголка, кабинет Уилсона просторный и разделён на две части: большой передний кабинет, где стоял его стол и где он принимал студентов в часы консультаций, и меньший задний, который служил скорее складом для разных исторических артефактов, которые тот изучал. Именно они и привели меня сюда. Уилсон приобрёл их на университетский грант, а значит, они являются собственностью факультета. Мне нужно просмотреть их и решить, хочу ли я использовать что-то из этого для своих исследований, пока всё не передали в музей-партнёр университета в Карлайле.

Я пересекаю прямоугольный передний кабинет. Он светлый и просторный, его белые стены и большие окна резко контрастируют с задним кабинетом, который обшит дубовыми панелями и завален вещами. В восточной стене у него вырезано лишь одно высокое узкое окно.

Щёлкаю выключателем, но ничего не происходит. Комната остаётся тёмной и полной теней. Я поднимаю глаза и вижу, что все лампочки в старой, шаткой люстре разбиты. Трудно сказать, произошло ли это из-за какого-то сбоя с электричеством или Эндрю решил их расколотить по причинам, которые, вероятно, имели смысл только в его голове.

В комнате пахнет пылью, а вдоль стен до самого потолка выстроены штабеля коробок, в которых, я знаю, лежат аккуратно завёрнутые средневековые тарелки и маленькие доисторические статуэтки. Есть и несколько более крупных, неупакованных статуй, два меча в прозрачных футлярах и кобуры для пистолетов XIX века, защищённые пластиком. Но моё внимание сразу же приковывает арочная форма справа: она стоит на довольно обычном столе и прислонена к стене напротив окна. Её закрывает чёрная вуалевая накидка из шифона, достаточно прозрачная, чтобы я видел, что под ней скрыто зеркало с тёмной, богато украшенной металлической рамой.

Ткань хрупкая и тонкая, как чёрная паутина. Вглядываясь, я замечаю, что она колышется, словно от сквозняка. Но в этом неприметном движении есть что-то жуткое.

Оно ритмичное, чуть сбивчивое, как сердцебиение. Слишком точное, чтобы его мог вызвать такой непредсказуемый фактор, как колебание воздуха. Я тяжело сглатываю, а тело запоздало реагирует на то, что сообщают глаза. На затылке покалывает, ладони начинают потеть, а кровь шумно и быстро гонит по ушным проходам.

И, несмотря на инстинктивное желание отпрянуть, я делаю шаг ближе, затем ещё один. Первый звучит громко в странной акустике этого маленького помещения с высоким потолком. Но второй тонет в шуме. Шуме, похожем на низкий гул, на жужжание, состоящее из множества нашёптываний. По позвоночнику пробегает холод, потому что этот звук совершенно неестественный. Мозг начинает работать на пределе, перебирая десятки возможных причин, но ни одна из них не объясняет услышанное. Он механически ритмичен, но при этом органичен по своей природе. Это звук, который издаёт нечто… живое. Но живое ненормальным, нездоровым, злокачественным образом. Оно живо так, как живы раковые клетки.

И всё же, хотя инстинкт кричит мне бежать оттуда как можно быстрее, что-то тянет меня к этому зеркалу. Не любопытство и не интерес, а что-то, похожее на рыболовный крючок, впившийся в доисторическую часть моей души, над которой у меня нет власти.

Я останавливаюсь примерно в четверти метра от зеркала, пальцы сжимаются на вуали. Осторожно тяну её, стараясь не порвать, но она расправляется и соскальзывает, будто по собственной воле, со свистящим вздохом, тихим по громкости, но всё равно слишком громким для такой невесомой ткани.

Передо мной во всей красе открывается старинное зеркало. Взгляд мгновенно притягивает центральная деталь в верхней части рамы: объёмный череп, чуть наклонённый вперёд так, словно он смотрит вниз на того, кто стоит перед зеркалом. Глазницы пусты, но в их тёмной глубине будто что-то вспыхивает, и я в страхе резко отвожу взгляд.

Но я всё равно стою, парализованный, не в силах ни двинуться, ни уйти. Осторожно провожу пальцами по краю рамы. И тогда замечаю слова, выгравированные между искусными завитками на языке, который я узнаю как архаичный румынский, родной язык матери Рокси.

Ноздри обжигает резкий запах, нечто среднее между дымом и горелым ароматом зимнего мороза. Ледяной дым.

Почему я не могу уйти? Почему меня тянет всмотреться в своё отражение в стекле зеркала, удивительно целое, если учесть, что ему должно быть сотни лет? Сейчас я первым признаю: я не ненавижу свой вид. Коллеги, которые стареют заметнее меня, любят списывать всё на гены. И правда, меня природа не обделила: густые каштановые волосы, высокий, спортивный силуэт и та самая резкая, «высеченная» челюсть, которую принято считать привлекательной. Но я выгляжу так ещё и потому, что вкалываю ради этого. Я слежу за тем, что ем и пью, регулярно тренируюсь, всегда поддерживаю бороду аккуратно подстриженной и на ночь наношу на лицо ретинол. Внешность решает многое, особенно в нашей профессии. А чтобы быть настолько популярным у студентов, насколько я есть, я слежу, чтобы соответствовать.