Чтение онлайн

Когда Гун-нань вернулся домой, Хоу-вэнь обо всем рассказал ему. На рассвете Гун-нань отправился к Павильону; он кричал "железная шапка" несколько сот раз, но ему так никто и не ответил. Как раз в это время мимо проезжал Ван Цзя, начальник уезда Цяньтан; Гун-нань схватился за его паланкин и поведал о своих бедах, но чиновник решил, что Гун-нань сошел с ума, и излил на него поток ругани и оскорблений. Ночью Гун-нань собрал несколько отважных и сильных людей из своей семьи, чтобы защитить амулет, но, несмотря на это, во время пятой стражи послышался шум, словно кто-то что-то рвал, и — о ужас! — амулет исчез. Наутро они увидели на стуле отпечаток огромной ноги, более чем в чи длиной. С той поры каждую ночь у его ворот собирались полчища призраков, которые бросали и били посуду в доме. Гун-нань жил в постоянном страхе; за пятьдесят золотых монет он купил у господина Чжана другой амулет, и, когда амулет оказался в доме, призраки затихли.

В один из дней Гун-нань рассердился на своего сына Хоу-цэна и уже хотел было наказать его палкой, но тот убежал. Он не вернулся и спустя три дня; сестра моя безутешно рыдала, и Гун-нань отправился искать его. Он нашел Хоу-цэна за рекой, безумный, тот блуждал и уже готов был утопиться. Его посадили в паланкин и почувствовали, что он потяжелел вдвое. Когда его привезли домой, он смотрел на всех пустым невидящим взглядом и бормотал непонятные слова; лежа в постели, он вдруг воскликнул в припадке ужаса: "Они собираются расследовать дело, собираются расследовать, я иду!" — "Куда ты пойдешь, мальчик мой? — спросил отец. — Я иду вместе с тобой". Хоу-цэн поднялся, надел церемониальные одежды и шапочку и преклонил колени перед амулетом; Гун-нань стоял рядом с ним, но ничего не замечал. Хоу-цэну же привиделось, как на стул воссел дух, с третьим глазом между бровями, с лицом из золота и красной бородой, позади него распростерлось множество хорошо одетых молодых людей. Дух обратился к нему с такими словами: "Ван, твое пребывание в мире света еще не близилось к концу, чего же ты так испугался, что решил искать смерти?" и продолжил: "А вы, гонцы пяти сторон света, вы превратились в слуг колдунов-даосов, не получив на это ни приказа, ни санкции Высшей Чистоты (Неба)?" Все признали себя виновными, и божество назначило по тридцать ударов палками призракам; призраки голосили и умоляли о пощаде, а Хоу-цэн видел, как цвет их ягодиц менялся под ударами, пока не стал грязновато-серым. Заседание закончилось, и каждый из призраков получил пинок от божества. Потом Хоу-цэн пробудился, словно ото сна; вся спина его взмокла от пота, но с той поры в семье царили мир и спокойствие» («Цзы бу юй», гл. 2).

В этой истории описан далеко не самый худший из возможных вариантов, ведь порой ведьмы заставляют состоящих у них на службе призраков готовить специальную еду и с ее помощью превращают ничего не подозревающих безвинных путешественников в тягловых животных.

«При династии Тан к западу от Пяньчжоу (ныне — Кайфэн), подле деревянного моста стояла гостиница, хозяйку которой звали Сань Лян-цзы; никто не знал, откуда она явилась. Она жила там в одиночестве более тридцати лет, и не было у нее ни детей, ни родственников. Дом ее состоял из нескольких комнат. Жила она тем, что продавала приготовленную еду, что давало ей хороший доход, и держала ослов. Если случалось так, что у какого-нибудь чиновника или просто путешественника, проезжавших мимо либо верхом, либо на повозке, не оказывалось денег, она охотно приходила на помощь и давала взаймы. Так среди всех она пользовалась славой добродетельной женщины, и в гостинице ее останавливались гости и ближние, и дальние.

В годы Юаньхэ (806–821)в гостинице ее заночевал гость из Сюйчжоу по имени Чжао Цзи-хэ, направлявшийся в Восточную столицу (пров. Хэнань). Перед ним прибыло еще шесть или семь гостей, и каждый из них занял кровать, так что Цзи-хэ, приехавшему последним, ничего не оставалось, как довольствоваться ночлегом в дальнем углу, подле стены комнаты самой хозяйки. Сань Лян-цзы потчевала гостей изысканными кушаньями, а когда стемнело, она принесла вина, и веселилась и пила вино вместе с гостями; Цзи-хэ, хотя он и не любил вина, нравились шутки хозяйки. Незаметно минула вторая стража, и постояльцы, уставшие и опьяневшие, отправились спать; Сань Лян-цзы удалилась в свою комнату, закрыла дверь и потушила свечи.

Вскоре все захрапели, и только Цзи-хэ ворочался и никак не мог заснуть; тут он услышал за стенкой, в комнате хозяйки, какой-то шорох, словно она передвигала вещи с места на место. Через щель в стене он увидел, как Сань Лян-цзы достала из-под перевернутой вверх дном тарелки свечу, обрезала ее и зажгла, затем взяла из матерчатого ящика маленькие вещи: инвентарь для обработки земли, деревянного буйвола и деревянного человечка — все они были размером не больше чем в шесть-семь цуней. Поставив фигурки перед очагом, она набрала в рот воды и побрызгала на них, и фигурки начали ходить и бегать. Деревянный человечек запряг буйвола, чтобы пахать на нем, и "вспахал" пол перед кроватью, там, где лежала циновка, проведя несколько борозд туда и обратно; потом из того же ящичка хозяйка вытащила узелок с гречихой и дала его человечку, чтобы он посеял зерно. В мгновение ока гречиха проросла, зацвела и созрела. Она приказала человечку собрать ее, и, когда он пожал колосья, она взяла семь-восемь шэн зерна и смолола муку в маленькой мельнице, специально стоявшей для этого на полу. Наконец, она убрала человечка обратно в ящик и испекла из муки хлебцы.

Тут запели петухи, и гости собрались отправляться в путь. Сань Лян-цзы первой зажгла лампу и поставила в качестве угощения для постояльцев горячие хлебцы. Взволнованный Цзи-хэ спешно попрощался, открыл дверь и пошел своей дорогой; взглянув напоследок в окно, он увидел, как люди сидят за столом и с удовольствием поглощают хлебцы. Но не успели они съесть их, как вдруг одновременно упали на пол, начали кричать и тут же превратились в ослов. Сань Лян-цзы загнала их в гостиницу, а потом забрала все их деньги и вещи.

Цзи-хэ никому не сказал ни слова о том, что видел, ибо втайне решил сам завладеть этим колдовством. Прошел месяц, пока он не вернулся из Восточной столицы. Подъезжая к гостинице у деревянного моста, он приготовил из гречихи хлебцы точно такого же размера, какие видел в ту ночь, и остановился на ночлег. Сань Лян-цзы была радушна и весела, как и прежде, и, поскольку в этот день он был единственным постояльцем, она уделяла ему все свое внимание и даже поздней ночью спрашивала, не желает ли он чего-нибудь. Цзи-хэ ответил, что хотел бы, чтобы с утра пораньше, перед отъездом, ему приготовили завтрак. Хозяйка уверила его, что он может совершенно не волноваться на этот счет и спокойно спать. После полуночи Цзи-хэ заметил, что она делает то же самое, что и в прошлый раз. Наутро она приготовила для него тарелку с едой и положила на нее несколько теплых хлебцев; а когда она пошла зачем-то еще, Цзи-хэ, улучив момент, бросился вниз и обменял один из хлебцев, испеченных хозяйкой, на собственный; Сань Лян-цзы ничего не заметила. Перед тем как начать есть, Цзи-хэ сказал: "Дорогая хозяйка, прошу вас, попробуйте хлебец, что я принес с собой". И он взял тот самый хлебец, что только что забрал у Сань Лян-цзы, и подал ей. Не успела она положить его в рот, как тут же с ревом упала на пол и превратилась в большую здоровенную ослицу. Цзи-хэ оседлал ее и тронулся в путь. Деревянного человечка, деревянного вола и все прочие принадлежности он забрал с собой, но колдовством так и не овладел: все его попытки заканчивались безуспешно. На осле, которого Цзи-хэ получил благодаря удачной уловке, он путешествовал повсюду, ничто не препятствовало ему, и в день он покрывал до сотни ли. Так минуло четыре года; в один из дней он миновал заставу и оказался в местечке, лежавшем в пяти-шести ли к востоку от храма божества горы Хуа. Здесь он увидел человека, который хлопал в ладоши и громко смеялся: "Госпожа Сань Лян-цзы с деревянного моста! — кричал он. — Как это вы обрели такой облик и кости?" И, схватив осла, сказал Цзи-хэ: "Она действительно виновата, но она уже достаточно наказана за то, что хотела сделать с вами; проявите сострадание, прошу вас, позвольте мне освободить ее из этой темницы". И старик собственными руками разодрал пасть осла, и из кожи осла выпрыгнула Сань Лян-цзы в своем прежнем обличий. Поблагодарив старика, она убежала прочь, и никто не знает, куда она отправилась» [117] . В полном соответствии с повсеместным убеждением в том, что зло, приносимое колдунами при посредстве подстрекаемых ими призраков, невозможно преувеличить, китайские законотворцы на протяжении вот уже многих столетий пребывают в уверенности, что еще не придумано такого наказания, которое сравнилось бы по жестокости с преступлениями самих колдунов и ведьм. Законы сунской династии, основанные, если верить официальной истории, на танских уложениях, причисляют «янь мэй, использование заклинаний и магических формул, а также перенесение колдовского искусства на других» к числу наиболее тяжких преступлений. В кодексе монгольской династии Юань мы читаем: «Тот, кто использует янь мэй против высокого сановника, должен быть приговорен к смерти. Сын, использующий янь мэй против своего отца, подлежит пожизненной ссылке в отдаленную область, даже если будет объявлена амнистия; а жена, использующая янь мэй против своего мужа, обязана подчиниться его воле, если он решит продать ее в другую семью» («Юань ши», гл. 104, 1.7).

В кодексе законов династии Мин в разделе, посвященном гу, есть особая статья, квалифицирующая преступления с применением янь мэй, с абсолютной точностью, до последнего иероглифа, скопированная и в кодексе нынешнего правящего дома. Впрочем, Цины добавили некоторые детали, которые мы, давая перевод, возьмем в скобки. «Если были использованы янь мэй, амулеты или заклинания, с намерением убить человека, то каждый преступник (его дети и внуки, слуги и служанки, нанятые работники, высшие и старшие, низшие и младшие из его семьи) подлежат наказанию как в случае с покушением на убийство (когда преступление началось, но не было нанесено никакого вреда) [118] . Если действия их привели к смерти человека, каждый преступник подлежит наказанию по тому же закону, с поправкой, что преступление совершено [119] . Если же преступление было совершено только с целью вызвать болезнь и заставить человека страдать, наказание должно быть на две ступени мягче вышеупомянутого, за исключением тех случаев, когда дети и внуки совершают преступление против родителей и прародителей, или слуги и служанки и временные работники против своих хозяев» («Да Цин люй ли»).

«Янь мэй, — истолковывает один из источников данную статью, — означает свершение колдовства с помощью находящихся в подчинении призраков; например, рисование или вырезание человеческих образов с последующим протыканием их сердец, заколачиванием гвоздей в глаза или сковыванием рук и ног. "Амулеты" означают написание заклинаний или архаических иероглифов в колдовских целях, а также погребение написанного с тем, чтобы вызвать злых демонов; далее, это относится к сжиганию подобных вещей, ибо тем самым призракам отдаются приказания начинать исполнять их черные дела; а "заклинания" подразумевают практику записывания года, месяца и дня рождения человека и произнесение при этом магических формул».

Мы неоднократно отмечали, что именно с помощью амулетов, заклинаний, магических формул и чар, какое бы слово мы ни выбрали для обозначения «колдовского арсенала», маги склоняют к своей воле или даже превращают в послушных слуг призраков, являющихся только передаточным звеном в причинении зла; мы видели также, что порой для этих целей сжигаются амулеты. Таким образом, амулеты можно считать письменными посланиями в мир духов, вот почему на них, как и на «земных» приказах, обычно есть печать. Называются они фу, а также фу шу, «амулеты-записи», фу чжан, «амулеты-формулы». Заклинания — чжоу, чжу или цзу, «проклятия», тоже, несомненно, являются «приказаниями», их можно бормотать или напевать, или сопровождать гневными, исполненными ненависти восклицаниями, в зависимости от того, воплощают они магическую формулу либо исполненную задиристости фразу. Следовательно, можно утверждать, что амулеты и заклинания суть краеугольный камень колдовства, ведь без них призраки и демоны не начнут действовать.

Еще один весьма распространенный способ колдовства — соблазнить демонов жертвоприношениями и уж затем побудить нести зло людям. Жертвоприношения с колдовскими целями имели место, как мы помним, еще в первом веке новой эры; тогда магические формулы и заклинания, посредством коих котов-призраков натравливали не «объекты», сопровождались подношениями; подносили жертвы и гу, и золотым гусеницам. В Амое, как, впрочем, по-видимому, и везде, жертвоприношения с колдовскими целями, как правило, совершаются на могилах или перед поминальными табличками, уже лишившихся имен или их фрагментами. Как правило, колдун одновременно клянется, что, как только «объект» превратится в жертву и начнет страдать, он, колдун, вознаградит призрака, сожжет для него бумажные деньги и прочие вещи в количестве, обусловленном соглашением. В Амое подобный вид колдовства, сопровождаемый «взятками» в виде жертвенных подношений, называется «колдовством с обещанием бумаги». Чаще всего на подобную колдовскую удочку попадаются низшие духи, состоящие на службе у божества Стен и Рвов или божества Восточной горы, статуи которых находятся в храмах этих божеств; но ни один колдун не осмелится даже приблизиться с таким предложением к самим божествам либо к духам, занимающим высокое место в табели о рангах потустороннего мира, за исключением разве что случаев крайнего гнева, когда к божественной справедливости взывают жаждущие мщения. В таком случае жертвы порой открыто призывают духов и божеств любого ранга. Ведь это — последняя надежда обрести защиту, отчаянный крик с мольбой о спасении, обращенный ко всему миру божеств и людей; и потому стенания их рассматриваются отнюдь не как колдовство и даже не как нечто плохое и недостойное, но, наоборот, вызывают всеобщую симпатию и сочувствие.