Чтение онлайн

Он отступил, отвернулся к окну, словно ему было не интересно наше жадное шуршание пожелтевшими листками.

Перед моими глазами мелькали дни.

Первое февраля. Образование Киргизской АССР. Семнадцатое февраля. Цифры - красным. Воскресенье. 30 лет со дня гибели Вали Котика. Тринадцатое апреля. "Челюскин" во льдах.

Это был какой-то другой мир, притягательный, давно утраченный, живущий своим причудливым временем.

Я дал себе слово, что обязательно изучу его весь.

Игорь, торопясь, перелистнул весь май, попав на лист с шестым июня, днем рождения Пушкина. Сто семьдесят пять лет в семьдесят четвертом.

– Блин, назад, - прошипел Семка.

– Знаю.

Игорь зашелестел бумагой, мелькнуло четырнадцатое число мая, кажется, с детьми на осле или ишаке, а потом мы уставились на воина, держащего красный флаг с подписью ниже: "Праздник Победы".

Май, девятое. Четверг.

– Это что, наш праздник?
– спросил я.

Петр Игнатьевич задернул занавеску и обернулся.

– Наш, Константин. День Победы. Самый что ни на есть. Потому что это мы разгромили Германию.

– Мы?

– Как мы могли?
– засомневался Саня.
– Ведь американцы...

– Да, - поддержал его Леха, - была же Сицилия, высадка в Нормандии, потом Маркет-Гарден, Арденны. Или не было?

– Как вы хорошо знаете не свою историю, - усмехнулся Петр Игнатьевич.
– Все это было, только не в тех масштабах, что вам известно. И, вообще, я бы не стал относить это к славным страницам военной летописи. Хребет фашизму сломали мы, наши прадеды и прабабки. Своими жизнями, своей стойкостью, своей верой.

– А как же американский флаг на Рейхстаге?
– спросил я.

– Американский? Раньше там был наш.

Петр Игнатьевич сел, перелистнул страницы календаря куда-то на июнь. Мы расположились вокруг.

– Ребята, - сказал он, - это на самом деле опасное знание. Ему не обрадуются ни в колледже, ни во властных структурах. Но это правда, какой я ее знаю. Подумайте, стоит ли мне рассказывать ее вам.

– Да, - за всех сказал я.

Мы расстались пришибленные, контуженные рассказом, по которому выходило все не так, как было в интернете и в телевизионных фильмах. Разошлись молча, пряча друг от друга глаза, словно были виноваты в своем незнании.

Я выгреб последние деньги и заплатил за проезд в маршрутном такси. Правда, долго не выдержал, попросил остановить через квартал и пошел пешком.

Слезы душили меня.

Двадцать семь миллионов! Суки, сволочи, фашисты! Двадцать семь! И никто уже не помнит! Никому не интересно.

Твари!

Я представлял тех, кто это сделал со мной, со всем городом, со всей страной, и мне хотелось рвать их зубами. Но они ускользали, будто тени, и меняли лица, приобретая черты то мэра, то куратора культурных мероприятий, то президента Соединенных Штатов, то принимали форму бесконечного офиса со стучащими по клавиатурам работниками.

Горло стискивало.

Двадцать второе июня. Первый день Войны. Четыре утра. Брестская крепость. Бомбежки Киева, Севастополя, Риги.

Первые жертвы. Первые военнопленные. А дальше, дальше...

Я сжал кулаки. Из груди моей вырвался стон, полный отчаяния и боли. Я свернул в первую попавшуюся арку и скрючился там, в темноте, у воняющего мусорного контейнера, стуча костяшками в шершавую штукатурку невидимой стены.

Я мысленно перечислял за Петром Игнатьевичем города: Ленинград, Ржев, Курск, Орел, Ковель, Смоленск, Шяуляй...

Жгло глаза.

Мне казалось, что сквозь меня идут бесконечные колонны по пыльным летним дорогам, я лечу на бреющем, я грудью ловлю цепочку трассирующих пуль, меня засыпает землей, снегом и давит гусеницами танка, я горю и умираю, и снова встаю, и хриплю, и давлюсь кровью, меня несут, я тону, какая-то девчонка бинтует мне голову, в моем животе - дыра, отдача противотанкового ружья с размаху бьет в плечо.

Одесса, Тернополь, Киров, Харьков, Москва...

Голос Петра Игнатьевича звучал во мне: "Были захвачены Литва, Латвия, Эстония, Белоруссия, Молдавия, большая часть Украины. Это которые сейчас независимые. А тогда наши, наши! Сотни тысяч людей были угнаны в Германию. Миллионы оказались на оккупированных территориях. Очень тяжело было, ребята. Очень. Но выстояли. В сорок первом выстояли, когда, казалось, нет уже ни сил, ни возможностей выстоять. Зубами цеплялись за свою землю. Жили ненавистью и будущей победой. Намертво встали под Москвой! Намертво встали за Ленинград! Девятьсот дней держались люди в блокаде, в голоде, в холоде, под постоянными бомбежками.

И твари дрогнули!

Зимой сорок второго-сорок третьего для них случился Сталинград. А потом были Курск и битва за Днепр, и мы медленно, но неумолимо погнали фашистов назад, дом за домом, километр за километром, город за городом освобождая свою страну, чтобы в сорок пятом прихлопнуть гадину в самом ее логове.

Девятого мая..."

За моей спиной кто-то выбросил пластиковый мешок в контейнер, и я взял себя в руки и выбрался из арки. Выпрямился, вытер глаза.

Все, хватит ныть.

Костяшки были в крови. По темному небу плыли темные облака. Горели редкие фонари. В окнах домов изменчивым светом мерцали телеприемники.

Посасывая разбитые пальцы, я подумал, что надо что-то придумать на девятое мая, чтобы показать людям, какой это на самом деле день.

А то - восьмое...

День памяти вместо Дня Победы.

"Проснитесь!
– чуть не крикнул я окнам.
– Мы еще не проиграли! Пока помним, мы... Я еще не сдался и не дам сдаться вам всем! Мы брали Берлин! Мы, а не американцы. Нарисовали флажок, перерисовали... А победители - мы! Слышите?"

– Костик!
– встретила меня мать в прихожей.
– Что ты так поздно?

Под ее чуть рассеянным взглядом я скинул ботинки, снял куртку и, пряча разбитые костяшки в кармане, завернул в ванную.

– Разбирали полеты у Петра Игнатьевича, - сказал я оттуда.

– Ей-богу, зачем вам это?
– возникнув в дверном проеме, покачала головой мать.

Она подала мне полотенце.

– Потому что День Космонавтики, - сказал я.

– Будто других дней нет!

– Это же наш праздник, мам!

– Это понятно, - мать, послюнявив пальцы, вытерла мне грязь на скуле под глазом.
– Весь измазался со своими полетами.

– Люди должны помнить.

– Заботливый какой! Иди ешь.

– Я не голоден.

– Поговори мне!
– мать стукнула меня пониже спины.
– Вымахал, а ума нет. Живо! Третий раз уже разогреваю.

– Сейчас.

Я сунул голову под струю холодной воды.

На кухне за столом в своем любимом углу сидел отец, водя пальцем по планшету. Небритое лицо его кривила усмешка.