Чтение онлайн

– Петр Игнатьевич, - зашипел я, - это же капитуляция! Перед Америкой, перед тем, что мы... вы были. Вы не видите, что сытая жизнь - это лишь приманка? Нас сомнут, нас переварят, нас выбросят. Год, два, пять, и нас станет можно брать голыми руками. Нас уже можно брать!

– Я вижу, - сдавленно ответил Петр Игнатьевич.
– Но это не капитуляция, Костя, это уход в подполье. В партизаны.

Я рассмеялся и опустил руки.

– Петр Игнатьевич!

Мне стало горько.

Я увидел вдруг худого старика, глядящего на меня испуганными глазами. Он искренне не понимал, что подполье и партизаны находятся только в его голове.

– Костя...

– Люди должны помнить!
– решительно сказал я.

– Костя, в жизни России были сложные моменты, жуткие, трагические, но она всегда находила силы для возрождения. Не торопись. Я думаю, у страны все еще впереди. Поэтому и предлагаю...

– Вы надеетесь на чудо?
– спросил я.

Петр Игнатьевич пожал плечами.

– В том числе, Костя, в том числе. Был такой русский немец, Христофор Миних. Он сказал, что Россия, должно быть, управляется самим Господом, иначе не понятно, как она существует.

– Ну, да, надейтесь!

Я поднялся, выскочил в прихожую, но, надевая куртку, не смог не вернуться.

– Петр Игнатьевич, не дадите мне на время ваш календарь?

Ни Сане, ни Семке, ни Лехе, ни, тем более, Игорю я ничего говорить не стал.

Пришел домой и заперся в своей комнате. Благо, у меня там стояли и компьютер, и сканер с принтером.

Отец постучал, побрякал кулаком в дверь, увещевая, извиняясь за прошлое, говоря, что я тоже не прав и должен его понять, но скоро отстал. Наверное, вспомнил, что у меня болезнь личностного роста.

Я выложил календарь из кармана куртки.

Толстенький. Чуть разлохмаченный. С оторванным листками за первое и второе января. Все же было удивительно, что Петр Игнатьевич мне его так быстро и легко отдал. Быть может, хотел чтобы я оставил его в покое?

Страницы зашелестели под пальцами.

Катались на лыжах дети, чередовались портреты, ноты, рисунки природы, зданий, людей, красные даты объявляли то день печати, то день работника торговли, обороты рассказывали о композиторах, о происхождении слов, о загадках земли и о революции. О войне же в календаре было чудовищно мало.

Тридцать лет со дня гибели Вали Котика (установлен памятник у ВДНХ). Несколько заметок из военной энциклопедии юнармейца. Двадцать второе июня. Девятое мая.

На одну карточку с трудом.

От разочарования захотелось разодрать листки в клочья и выбросить их в окно. Люди ничего не помнили уже тогда! Уже тогда им было не интересно.

Но разве так может быть?

Я перелистал календарь во второй раз, а затем в третий. Хорошо, подумалось мне, пусть. Пусть я мало что знаю. Значит, буду писать то, что есть.

Люди должны знать.

Конечно, у большинства это, скорее всего, не вызовет даже любопытства. Кто-то, прочитав, пожмет плечами, кто-то, наверное, нахмурится, думая, что я наврал в датах и наврал в смысле, но если хотя бы один из десяти...

Я усмехнулся, вспомнив слова Петра Игнатьевича.

Возможно, я тоже надеюсь на чудо. Но случаются же чудеса! Я просто не могу уже по другому. Память выедает меня изнутри.

Миллионы мертвецов стоят и ждут, когда кто-то о них вспомнит.

Я написал: "Великая Отечественная Война. 22 июня 1941 года - вероломное нападение гитлеровской Германии на Советский Союз. 9 мая 1945 года - взятие Берлина, разгром гитлеровской Германии войсками Красной Армии. Цена была велика, но мы победили! Мы!"

– Сынок, ужинать будешь?
– спросила из-за двери мать.

Я с трудом протолкнул ком, возникший в горле.

– Да, мам, через пять минут.

– Тогда я накладываю.

Принтер, стрекоча, выдал первый десяток карточек. Я сделал их красными, а текст черным. Еще хотел с левого краю наложить полупрозрачное изображение солдата, только помещать американских морпехов или ООНовских "касок" мне показалось глупым. А других рисунков и фото в сети не было.

Все вычистили.

– Костик!

– Да, - сказал я.

Карточки получились слишком яркими, глаз за них цеплялся. Я подумал, что акцию по расклейке начну с начала мая. Наверное, не успеют поймать до праздника. И да, придется поколесить по городу.

– А вот и наш затворник!
– обрадовался отец, когда я зашел на кухню.

– Привет, пап, - сказал я.

– Сейчас будет "Опасный детектив", - отец показал глазами на телевизор.
– Тебе вроде раньше нравилось.

– Ну, ничего сериал.

– Умеют американцы, что ни говори. Это мы - косорукие. Что ни снимем, все какую-то хрень малопонятную. Взять даже эту... последнюю...

Он защелкал пальцами, пытаясь вспомнить.

– Пап, - сказал я, - а ты разве плохой оператор?

– А причем здесь я?
– удивился отец.

– Ну, ты же всех в косорукие записал.

– Э-э, нет!
– Отец принял от матери тарелку с макаронами и поджаристой котлетой сверху.
– Киношников сам бог велел такими называть. А я что? Я свою работу хорошо делаю.

– Но раньше, наверное, были фильмы?

Отец озадаченно нахмурился.

– Раньше? Это еще в ту эпоху? В советскую?
– Он потянулся за планшетом.
– Сейчас проверим. Мне даже самому интересно.

Я подсел к нему.

– Вы есть будете?
– сердито спросила мать, обернувшись от плиты.
– А то остынет, я вам такой фильм покажу!

– Ужасы?
– поинтересовался я.

– Боевик!

Она поставила передо мной тарелку и вручила вилку.

– Лена, ты это... не шебурши, - сказал отец.
– Мы свое не упустим. Мы вот сейчас поисковый запрос...

Он набрал одним пальцем по всплывшей клавиатуре: "фильмы советские".

Строчка мигнула, но ни одной ссылки под ней не появилось. Отец, не сдаваясь, поменял запрос на "советское кино".

Я замер, надеясь, что сеть выловит хоть что-то, но надеялся зря. Отец посмотрел на меня.

– Погоди, - сказал он, - я же помню, мне еще шестнадцати не было. Мы смотрели на старой видеокассете... Лен, ты помнишь?

– Нет, - отрезала мать, - не помню, ты тогда с Танькой Перовской женихался, вот ее и спрашивай!