Чтение онлайн

– Если вы воюете так же хорошо, как гуляете, Мардер, то у narcos ни единого шанса.

– Гулянка и в самом деле что надо, – отозвался он. Она выглядела взбудораженной, и это совсем не вязалось с ее привычным образом жесткого профессионала – такая же маска, подумалось ему, как и эта красная штуковина у нее на голове. – Ну как, досыта натанцевались, напились?

– Пить пила, но не танцевала, увы. В детстве мне вбили в голову, что людям нашего положения не пристало выплясывать под музыкальные потуги мариачи. Из меня сделали форменную маленькую святошу. Не дай бог, кто-нибудь примет меня за naca [128] .

В этот момент музыканты – четверо ребят из Плайя-Диаманте, из района Эль-Сьело, чьи-то там кузены, ансамбль из гитары, guitarr'on [129] , скрипки и трубы – завершили серию бодрых canciones rancheras и начали болеро. Мардер почти машинально поднялся с места и взял Пепу за руку.

– Никто и никогда не заподозрил бы в вас naca, сеньора, – сказал он. – Вы настолько fresa, насколько это вообще возможно, и даже от самой дикой пляски вашего fresismo не убавится ни на йоту. Что мы сейчас и докажем.

С этими словами он повел ее на танцплощадку.

Мардер кое-что смыслил в мексиканских танцах, а вот его партнерша, как выяснилось через пару минут, не смыслила ничего. Поэтому он взял дело в свои руки; по крайней мере, Пепа отзывалась на его движения и позволяла вести себя от одной фигуры танца к другой. Он опробовал несколько затейливых па и справился весьма достойно, чем немало ее удивил и впечатлил.

– Я уже готова поверить, что вы и впрямь мексиканец, Мардер. Где вы выучились таким номерам?

– В Сансет-Парке. Это мексиканский район, мы когда-то жили неподалеку. Моя жена любила танцевать. И у нее здорово получалось.

– Какая она замечательная.

От Мардера не ускользнул ее тон.

– Она была замечательной. Изящной, умной, талантливой. Мария Соледад Беатрис де Аро д’Арьес – может, вы читали ее стихи?

– Боюсь, не читала, но имя очень любопытное. Мои родители тоже из criollos благородных кровей, но не настолько благородных. Да уж, Мардер, вы полны сюрпризов. А она еще и поэтессой была. Ну а я приземленная, к тому же неповоротливая, как вы, конечно, и сами сейчас видите.

– Ничего такого я не вижу. А она еще была ослепительной красавицей, великолепной матерью и потрясающей поварихой.

– Я уже вся скукожилась; назовите хоть какие-то отрицательные черты.

– На ум приходят только две. Во-первых, она была слегка чокнутой. Время от времени закатывала истерики. То есть приходилось физически ее удерживать, чтобы не поранила меня или себя. И это свое бешенство она вымещала только на мне, но никогда на детях, слава богу, или других людях. А все из-за того, что я увез ее из родных мест и обрек на унизительное изгнание.

– С позволения сказать, это же смешно. Что ей мешало сесть на самолет? Или, раз уж на то пошло, вы бы могли переехать сюда, если это было так важно для нее.

– Я же сказал, она была немножко чокнутой. И зациклилась как раз на том, что отец должен ее простить, иначе ей нельзя возвращаться. А он не простил. Не такой был человек. Может, в глазах общества он и стал нулем без палочки, но в своей семье все еще считался hidalgo, hacendado.

– Понимаю. Встречала таких мужчин. И что с ним случилось?

– Убили. Он отказался платить los malosos, и за ним выслали парочку sicarios. Ее мать погибла вместе с ним. Никто из родных не удосужился ей сообщить. Когда юристы занялись распределением наследства, выяснилось, что мать не забыла в завещании и ее. Она оставила Чоле кое-какие фамильные драгоценности. Вот так моя жена все и узнала. Курьер принес посылку, а в ней ожерелье из граната и жемчуга, несколько серебряных украшений, пара брошек и письмо от душеприказчика. И она сломалась.

Болеро закончилось, ансамбль заиграл бойкую corrido в стиле tierra caliente.

– Давайте пока присядем, – попросила Ла Эспиноса. – Я бы еще выпила.

Они вернулись к столу; через пару мгновений возникла Эпифания с кувшином и налила Пепе в бокал охлажденную «Маргариту».

– Не знаю, зачем я вам это рассказываю, – заметил Мардер. Он налил себе еще стопку и опрокинул ее. Празднество потеряло четкость, превратилось в размытую фотографию, и пронзительный голос трубы казался неестественно громким. Послышался женский визг, потом крики повздоривших мужчин. Ну что ж, это нормально – на фиестах без драк не обходится. Интересно, выставил ли Скелли часовых? Нет-нет, ведь пока еще царило перемирие под знаком Санта Муэрте [130] , белой богини, которой поклоняются все душегубы. Через день убийства возобновятся.

– Зато я знаю, – уверенно заявила Пепа. – Ну и что же произошло потом? Она сломалась, и?..

– И ее как бы не стало. Дети к тому времени учились в колледжах, а женщина, которую я любил двадцать с лишним лет, просто взяла и исчезла. Вместо нее объявилась другая, которая или костерила меня на чем свет стоит, или глотала таблетки и спала. Я предложил ей: давай съездим в Мексику, разберемся, что стряслось, встретимся с твоими родными. Но нет, она этого не хотела: уже слишком поздно, я разрушил ее жизнь и так далее, и тому подобное. Я думал, еще можно что-то предпринять – купить жилье у нее на родине, какой-нибудь симпатичный домик, удивить ее, затащить на самолет, а когда она окажется здесь, все наладится. Как-нибудь. Конечно, в голове у меня была каша, но я начал действовать. Вышел на одну женщину, которая занималась недвижимостью в приличном районе, мы стали ездить с ней по разным домам и… ну что тут скажешь? Мне паршиво, она хороша собой, ну и закрутилось у нас. Прямо у нее в офисе – на столе, на полу.

Он рассказывал свою ужасную повесть, а Пепа все слушала и слушала. Что выражало ее лицо: поощрение, безразличие, сочувствие? Как подозревал Мардер, это было профессиональное выражение, побуждавшее людей рассказывать свои трагические истории, – в стране, необыкновенно богатой на трагедии.

Когда он закончил, мексиканка не стала ничего комментировать, выражать соболезнования или, еще хуже, говорить, что он не должен себя винить. Она всего лишь взяла его за руку и сказала: «Давайте еще потанцуем». На площадке Пепа крепко обняла Мардера, прижавшись к нему всем телом, игнорируя темп звучащей песни; они медленно кружили в углу, как игрушечная вертушка на слабом ветерке. И кружась, Мардер то и дело бросал взгляды на Скелли и Лурдес, которые танцевали строго под мелодию; в свете фонариков-перчиков на их коже поблескивали бисеринки пота. Его кольнула боль, смешанная с раздражением, – не столько даже зависть, ведь он не променял бы свою жизнь на жизнь Скелли, сколько тоска от того, что у него самого жить настоящим моментом не получается. Его друг казался таким молодым в сиянии цветных огней, куда моложе Мардера. В чем тут дело – в жизни, избранной Скелли, или в гормонах роста? Пепа тем временем прижалась к нему грудью, положила голову на плечо. Как это понимать? Мардер решил ни о чем не думать и прожить этот танец, как прожил бы его Скелли.

Но не совсем.

– Вам удалось побеседовать с Лурдес? – спросил он.

Пепа ощутимо напряглась.

– Вообще-то, да.

– И?

Она отстранилась от Мардера и посмотрела ему в глаза.

– Вас это и в самом деле волнует?

– Да. Сейчас станете у меня выпытывать почему?

– Нет. Я обязана вам очень и очень многим, а к судьбе всяких смазливых девиц равнодушна как никто – равнодушней не бывает. Я поговорила с ней. Напомнила обо всех прелестях славы и богатства. У девочки с вниманием не лучше, чем у чайки, зато она, кажется, обожает заговоры, так что на мексиканском телевидении далеко пойдет. У священника насчет машины я не уточняла.