День последней капли
Шрифт:
Женька и в своей моральной чистоте не уверена, что ж тут требовать от других. Вон Лакшми, хорошая, всегда готова помочь, всегда в приподнятом настроении – но до появления Мадо Женька и не замечала, как с ней скучно. А ведь и правда скучно. С Лакшми никогда не выкинут из «Вивалави» среди ночи по многочисленным просьбам постоянных посетительниц, с Лакшми никогда не попробуешь вещества, о которых еще даже толком ничего не известно. С Лакшми даже перчёных сплетен не узнаешь. С ней только и можно, что надежно дружить и полагаться на ее дружеское плечо. И вовремя подставлять свое. Всё. Это неплохо, но хочется же и праздника. «С другой стороны, – подумала Женька, – нельзя отрицать этическое несовершенство наших отношений. Мадо всячески притесняет Лакшми, а я молчу, словно так и должно быть. А что делать! – оправдывалась она, – Лакшми совершенно не вписалась. Она не от мира сего. Глупенькая, блаженная…» Что-то в этом оправдании было столь нечестным, что Женька предпочла оборвать внутренний диалог. Слышать доводы разума об интересах Мадо и бескорыстии Лакшми совершенно не хотелось.
Такие споры Женька вела регулярно, особенно в дороге и перед сном, но мало в них преуспевала. Поиск истины сводился к тому, что та в конце лабиринта оказывалась иной, чем хотелось. Лабиринт кончался, а истина лежала в его тупике всё та же – Лакшми не воткнет нож в спину, а Мадо – всегда рада.
Но признавая все достоинства Лакшми, Женька раз за разом относила ее к области скучного, к рукоделию, энциклопедиям, фольклору и фрешу из сельдерея. Кроме того, что-то нашептывало ей, что, невзирая на крайнюю доброту и нетребовательность, Лакшми не лишена самолюбия, а даже наоборот, уважает ближнего именно из уважения к себе, и скоро, совсем скоро ей эта роль надоест. Тогда Женька окажется в весьма незавидном положении, в распоряжении Мадо без тыла за спиной. Трудность заключалась еще и в том, что обилие знакомых, с кем провести вечер, съездить на пляж или сгонять на очередную премьеру усыпляло бдительность: казалось, всегда рядом друзья. Между тем, дружба складывалась только с непритязательной, по-щенячьи безобидной и преданной Лакшми, ну еще с эмо-Эйми. А хотелось – с ураганной Мадо, с ее спонтанными шопингами на последние деньги или за чужой счет. С ее нюхом на бесплатные способы получить платное. С ее кругом знакомств, от которого за версту разит большим пороком и мелкими грешками. Общение с Мадо попахивало сексуальной борьбой, борьбы, собственно, не было, но душок… Мадо хотела полностью владеть разумом и кошельком Женьки – та хотела владеть ее сердцем. Было ли у Мадо вообще сердце, Женька поручиться не могла, но хотелось быть в нем так же надежно, как в сердце Лакшми. Лакшми за это ничего не требовала, Мадо требовала всего, сразу и, в принципе, ни за что. И потому отказать ей было невозможно.
Ночь прошла весело, на чьем-то дне рождения сначала в баре «Саарейн», потом несколько девчонок просто гуляли по Йордану, болтали и смеялись. В голове шумел алкоголь. Сколько именно исполнилось имениннице, Женька не запомнила, но определенно с кем-то целовалась. Это она, правда, тоже помнила смутно. Затем, не дожидаясь рассвета, ушла домой, чтобы выспаться, насколько возможно, и выехать на казнь к зубной фее.
***
Проснувшись, она с удовлетворением отметила, что за окном не слишком солнечно. Собирался дождь. Она распахнула окно и высунулась наружу. Улица была пока еще свежа, город просыпался и колесил на работу. Машины, велосипеды, мопеды. Женька решила пройтись пешком. Велосипед после пьяной ночи хорошей идеей не казался.
На улице ее встретил долгожданный дождик и проводил до самого крыльца клиники. Спать хотелось невыносимо. Даже после душа в носу стоял запах сигаретного дыма. Чего бы ни касались ладони, ощущения явно лгали. «Надо спать, красота и здоровье – в регулярном сне! Надо ложиться вовремя! Сегодня же и начну», – она знала, что не начнет.
Не верилось, что в такой день кто-то кроме нее может находиться в этом гулком помещении с отталкивающим светлым пластиком повсюду, однако люди были – и куда бодрее нее.
«Что они тут делают, ведь они совершенно здоровы! Что тут делаю я, ведь мои зубы в порядке! Мне нужен невропатолог, возможно, психотерапевт. Даже нарколог. Но что я делаю у стоматолога!»
Прием, однако, прошел без потрясений. Кроме разве, момента, когда доктор весьма бесцеремонно положила ей ладонь на коленку, объясняя, что будет делать с зубом. Оказалось, на семерке кариес, небольшой, но многообещающий! Как романтично, не правда ли. От этой ладони Женьку нисколько не прошибло током, не накрыло оргазмом, даже мурашки не побежали. Просто сразу захотелось остаться тут жить. Спать в этом кресле, смотреть на всё белое, листать чужие медицинские карты, знать, как называется каждый аппарат и кто его производитель, а главное, приходить с ней и уходить с ней, дышать ее туалетной водой, чуть древесной, чуть цитрусовой… И пусть касается железяками губ, залезает прохладным латексным пальцем в рот, пусть будет рядом и думает о ней, заботится, трогает ее уверенными руками. Неужели и она спала с Мадо? Мадо же воплощенная грязь… Тут всё белое, и доктор сама излучает стерилизующие лучи, как возможно, что эти чистые пальцы бывали черт знает где без перчаток, а у нее во рту – только в них? Захотелось разыскать в этих глазах хоть кроху искренней симпатии, внимания не профессионального, живого… Ведь не могла же она с Мадо без симпатии. Хотелось и себе ее тоже. Привыкать понемногу к сатанинским глазам. Ну не такие и сатанинские. Просто странные. Даже приятной такой оригинальности… Она как-то ближе всех прочих, к другим уже не хочется, хочется остаться. «Какая-то своя», – другого определения в Женькину голову не приходило.
И все же она не могла простить себе приступа идиотской болтливости, благодаря которой доктор Фридман к концу приема знала о ней едва ли не всё. И это за короткое время, когда она не сидела с распахнутым, как сундук, ртом.
Консультация закончилась полным Женькиным поражением. Лечение было назначено на послезавтра, на этом они и попрощались.
«Ну кто пытал, а? – Женька с ожесточением вышагивала, стиснув мобильник. Она не собиралась звонить ни по работе, ни домой, ни друзьям. Она ждала звонка из клиники, которого не дождется и, понятно, наберет сама. Разве обязательно было рассказывать доктору про невыносимую Лу, про то, как, наконец, вчера освободилась. Ведь если послушать со стороны, выходит, совсем безвольная личность – больше года терпела тиранию малолетки. А про Эйми – разве наличие такой заплатки на личной жизни – это то, что должен знать твой стоматолог? А почему было не рассказать про пяток отличных бывших, с которыми была практически счастлива, рассталась почти без проблем и неплохо общаешься по сей день! И это всё стоматологу. Который, кстати, и не сказать, что благоволит. «Ведь это, в конце концов, репутация папы! – кляла себя Женя, – Она начнет сплетничать, разнесет по всем знакомым, что дочь доктора Аудендейк жила с гигантским насекомым, а виновата буду я. А про маму, про детство, про три дорожки кокаина и клиническую смерть, и про моего пластмассового Дон Кихота без одной руки, – зачем всё это было сказано? Ну и что ты знаешь к концу визита о Николь Фридман? – Женька беспощадно себя добивала, – кто она, с кем живет, много у нее было женщин, а мужчин, а собак и комнатных растений, ходит ли она на пилатес или предпочитает кулинарный кружок? А ведь ее рот был свободен! Ты не совала в него руку! Но она ничего тебе не рассказала. Значит ли это, что ее биография – чистый лист, без единого события за все тридцать чем-то лет? Нет, конечно! Это значит только, что ты дура! Что притяжение, возникшее на пустом месте и, заметь, одностороннее, развязало твой чертов язык! А ведь ты взрослый человек. Господи, мама столько лет учила тебя, что каждое твое слово – это повод для пересудов за спиной… как ты могла!»
Она не узнавала себя, точнее, нет, наоборот, слишком узнавала и тем сильнее клеймила. Мир больше не был вчерашним или даже утренним. Теперь в нем существовал некто, чье мнение было важно. Не как Мадо. Мадо как раз обесценилась вмиг.
Женька решила во что бы то ни стало реабилитироваться молчанием. Послезавтра же.
Молчать, многозначительно молчать. До упора. Как вождь краснокожих.
В следующий визит все было так же. Женькину речь несло с устрашающей скоростью, она едва дожидалась возможности закрыть рот, чтоб выложить еще одну деталь своей жизни, Николь слушала, но уже не равнодушно. Улыбалась, уточняла, переспрашивала и шутила. Но всё сводила к лечению зубов. В какой-то момент Женька опомнилась и сменила было тактику – задала вопрос. Простой и конкретный – «а вот твои клыки выдаются вперед от природы или это работа ортодонта?»
Но ответ Николь ее не утешил: «Это долгая история, ты зубами во сне не скрипишь?»
– Нет, а что?
– Ничего…
Вот и весь ответ.
Женька насупилась и замолчала. Красиво многозначительно насупиться можно, сжав губы в «профиль бритвенного лезвия». С разверстым ртом выглядишь дурой и без того. А уж насупившись – вдвойне. Но тут, как нарочно, в гости заглянул доктор Аудендейк. Кинул легкое «Привет, как ты? Ооо, маленькая… Хм… – он смутился, – Женя, и ты здесь? Привет! Очень рад… Ну, вы как?» Женька промычала что-то умоляюще-утвердительное. Ники поманила ее отца сверкающей стальной хреновиной. Он подошел, озабоченно склонился над Женькиной зияющей глоткой, словно рубит в стоматологии или там есть такое, что и слесарь признал бы катастрофой. Ники показала ему что-то в зеркальце с тонкой как стержень рукояткой. Он закивал и, скорбно подняв брови домиком, покачал головой. Спросил «Это он?» Ники сказала «Как видишь…» Словно члены тайного ордена. Вся ее сухость куда-то ушла, на щеках смайликами залегли скобочки – она улыбалась доктору Аудендейк, будто между ними пробегала неконтролируемая нежность. Он тоже улыбнулся, даже скорее, счастливо расплылся, но потом вдруг собрал улыбку и строго взглянул Жене прямо в глаза.
– Кариес, дорогая! Ники придется сверлить. Да, Ники? Не церемонься, пожалуйста, сделай, что надо. А ты, – он воззрился еще суровее, – будешь чаще ходить к стоматологу. Невозможное упрямство!
«Легко ему, когда я в таком положении, – обиженно подумала Женька, – но зачем же при этой… Ведь на самом деле он никогда меня не строжит! Так зачем показывать ей? Кто она такая? Она на него так смотрит, папа явно ее кумир, он не обязан ей угождать. Она ему в подметки не годится. А он боится ей не угодить! Вот блин, никогда больше не приду!»
– Как себя чувствует Крис? – спросил отец, – Как его коленка?
– Заживает… – Ники ответила неохотно и суховато, и папа смутился.
– Ну хорошо, раз заживает. Правильно. Что ему будет, мальчишке!.. Все они такие, сначала гоняют на скейтах, потом их лечи, волнуйся. А всё на них и так заживает. Волнуйся-не волнуйся, заживает с одинаковой скоростью, – он смутился вконец, – А ты совсем зубы не бережешь! А они – твоё богатство. С таким большим ртом зубы надо держать в полнейшем порядке, поняла?
«Хм, нельзя было сказать «с такой выразительной улыбкой»? Нашел слова, молодец! Как не сказал «с такой пастью», поэт!»
Женька мученически закрыла глаза. Типа, я с покорностью выношу твои бестактные проповеди, но только потому, что обездвижена и вижу, что ты не в себе.
Папа, наконец, понял, что пора заткнуться, – и резко, глупо умолк.
Минуту висела тишина, не прерываемая ничем. Противное молчание, когда каждый чувствует, что оно не просто так, и что другие это тоже чувствуют. Когда стало совсем неловко, Ники сказала «В принципе, тут всё нормально, я разберусь. Ты иди, не волнуйся, мы сами всё уладим!»