Чтение онлайн

– Так вот: мы сейчас именно в положении Геракла, который борется с Антеем. Удастся нам оторвать Рим от итальянской земли, переманить её народы на свою сторону - наша будет победа; не удастся - Рим нас сомнёт. Куда качнутся весы - теперь совершенно неясно. Но сейчас мы этого великана здорово пошатнули... Поэтому, - Пирр принял серьёзный тон, - твоё слово, Киней! Лучше всего замириться с Антеем сейчас!

– Базилевс, - протянул Киней, - допустим, твою чувственную манеру мышления я одобрить не могу, но, клянусь совоокой Афиной, сказано замечательно!

"Базилевс"... Да, подумал Пирр, продолжая вырезать бивни Гиеса, его Киней всегда видит тонкую грань, за которой нужно остановиться и перестать гладить базилевса против шерсти. Ни разу ещё прославленному оратору не удалось взбесить его по-настоящему.

Наверное, Киней считает - по крайней мере, иногда, - что именно он является истинным хозяином положения. Но ведь это - абсолютная чепуха! У Пирра нет ничего общего с теми смешными правителями, которые всецело отдаются в руки своих приближённых. Напротив, это за Пирром стоит огромная сила - как прямая, заключающаяся в преданности подданных и особенно войска, так и косвенная, заключающаяся в страхе и восхищении всех остальных. В частности, весть о победе при Гераклее, где он показал себя во всей красе, быстрее молнии облетела всю Италию и, по сути, развалила Италийский союз. А за Кинеем нет ничего, кроме его, Пирра, расположения.

Да и где бы был этот Киней, если бы не он? Ещё до рождения Пирра умный и жестокий Антипатр разгромил афинян и их союзников, понадеявшихся на ослабление Македонии после смерти великого Александра. Победив, Антипатр и его сторонники объявили охоту на учеников Демосфена, в числе которых был и Киней. Сам Демосфен отравился, судьба многих близких ему людей была плачевна. Кинею же, тогда ещё очень молодому, удалось скрыться. Ох, и помотало же его по всему греческому миру! В итоге, уже в зрелых летах, Киней оказался в Египте, под крылом великого Птолемея. Но и там он быстро поссорился с властями, потому что, при всём своём уме и дружелюбии, совершенно не умел ни с кем ладить. К моменту знакомства с Пирром, которого судьба тоже занесла в эту страну, Киней был крайне беден, хотя и сохранял пока что бодрость и жизнерадостность. Но мы ведь эпикурейцы, злорадно подумал Пирр, мы ведь не киники. Жить в пифосе и питаться подаянием - совсем ведь не наше.

Пирр был очарован умом и красноречием Кинея, а Киней довольно быстро понял, что за Пирра надо держаться. Антимонархические воззрения его юности давно уже рассыпались в пыль, да и в новой реальности греческого мира полагаться можно было только на монархов. Покровителя лучше Пирра, мыслящего очень независимо и умевшего ценить это в других, сыскать Кинею было трудно.

Что, Киней всего этого не понимал? Да нет, напротив - всё он прекрасно понимает, ответил сам себе Пирр. Его безмятежная наглость, отчасти даже искренняя - это не безумство, а очень тонкая и правильная игра. Именно в таком качестве он и нужен Пирру, именно такой Киней, всегда умеющий видеть в нём не только базилевса, совершенно неоценим. Старая истина - кто-то же должен говорить правителю правду. Тем более, что таланты Кинея к этому далеко не сводились. Признаться, он уже успел очень многое сделать для Пирра.

Однако, кто тут ствол, а кто вьюнок, совершенно понятно.

– Базилевс, говоришь, - сказал Пирр, пристально взглянув в глаза другу, - хорошо, давай как базилевс. Собственно, тут очень коротко, так как всё уже обсудили. Все деньги и подарки, которые взял с собой, трать безо всякого сожаления. На условиях договора стой крепко. Не заводи в Риме сомнительных связей. Вот и всё.

– Слушаюсь, базилевс.

– Как мне надоела эта война с голодранцами!
– досадливо бросил Пирр. Решительно, он не мог сегодня долго удерживаться в роли правителя, - скорее бы уже Сицилия и Карфаген, там есть, чем поживиться. А потом...
– он мечтательно закатил глаза, - с моим войском да с карфагенскими богатствами... Словом, мы ещё потягаемся с Александром, когда я разберусь с этим паршивым городом!

Киней набрал было воздуха в грудь, но Пирр оборвал его.

– Хватит, Киней! Довольно уже я вился змеёй перед этим твоим Фабрицием! Ваш Рим - мужицкий город, деревня какая-то переросшая! Легенды его - это же смех полный! Взять, например, про гусей, которые когда-то спасли Рим. Ну кто, кроме тёмных крестьян, мог такое придумать? А про того несчастного, который обжёг руку и этим, ни много ни мало, до смерти напугал тех, кто его пленил? Ну сказочки же для слабаков, разве нет?

– Уже и "наш Рим", - шутливо ответил Киней, - ты ведь сам говорил, что он мир завоюет? Мне тогда, признаться, очень смешно стало. Любишь ты невесть что напридумывать про далёкое будущее. Вот иногда хочется сказать - богов не гневи!

– Говорил, правда, - задумчиво произнёс Пирр, - но не совсем так. Я говорил, что с них станется, если их сейчас не остановить. Такие... крепколобые, когда во вкус входят, потом могут всех удивить.

– Что до Фабриция... Не недооценивай его... Пирр, - Киней ненадолго задумался, выбирая обращение, - в Риме сейчас к нему очень прислушиваются.

– И дураки, - фыркнул базилевс, - совершенно пустой человек, как по мне. Хвастаться больно любит. Вот увидишь - напридумывает он ещё в своём Риме сказок про то, как мы его подкупали да запугивали, а он, весь такой идеальный, не поддался. А эти двое - подтвердят, куда они денутся.

– Может быть, может быть...
– Кинею совсем не хотелось с этим спорить, - ну что, Пирр, попрощаемся?

Пирр поднялся и подошёл к другу. Они крепко обнялись.

– Кстати, я тут... закончил, - Пирр смущённо протянул Кинею фигурку слона, - Гиес принёс мне победу под Гераклеей - пускай тебе он принесёт успех в сенате!

Непонятно, чего было больше во взгляде базилевса - просьбы, повеления, шутки или беспокойства.

– Мамку бы тебе, - вздохнул Киней, - такую хорошую греческую маму, из простых. Чтобы волосы тебе чесала, песни пела, а, как задуришь - шлёпков бы хороших отвешивала.

Про себя вздохнул, конечно. Он прекрасно понимал, что некоторые вещи нельзя говорить не только базилевсу, но и Пирру.

ЛАЦИЙ. ВИЛЛА ТИБЕРИЯ КОРУНКАНИЯ. ВЧЕРА.

В этом доме сейчас было весело.

Консул от плебеев Тиберий Корунканий, только что заключивший очень выгодный в нынешних условиях мир с этрусками, был подлинным героем момента. Целая консульская армия освобождалась для возможных боевых действий против Пирра, и это могло в корне изменить расклад сил. На вилле Корункания пировали бойцы, отличившиеся в этой войне. Кухня была непривычно роскошной для Рима. Рабы, сами очень довольные от сытости, подавали гостям греческие вина, рис по-персидски и даже африканские фрукты в меду. Виновником этой роскоши был Магон, посланник Карфагена, щедро угощавший римлян в тот день.

Магон был евнухом, но как не похож был этот евнух на своих изнеженных собратьев, служащих в гаремах Востока! О его ранних годах рассказывали туманно. Говорили что-то про невольничьи рынки в сирийской Антиохии, про то, как он стал вольноотпущенником карфагенского вельможи, про блестящие флотоводческие таланты Магона, которые и выдвинули его самого в высшие круги Карфагена. Но сам он про это распространяться не любил. Зато он очень любил рассказывать про один случай из своей жизни, и все знали, что, если он и приукрашивает, то лишь немного.

Три десятка лет назад сицилийский тиран Агафокл неожиданно успешно воевал против Карфагенской державы. Он умело привлёк на свою сторону союзников Карфагена в самой Африке, создав непосредственную угрозу самому великому городу. В итоге Агафокл потерпел поражение, но пунийцы поняли необходимость широких реформ в администрации и маханате. Реформы затянулись на долгие годы, шли в сложных условиях, и, разумеется, зачастую одни воровали, а другие были очень недовольны. Это выливалось в восстания, в том числе - на флоте.