Чтение онлайн

Страшны морские восстания. Но вдвойне страшны они в Карфагене, где всех, включая знать, учат быть готовыми с улыбкой принести собственных детей в жертву Баалу, если чувствуется его большая немилость. Люди, которым внушили беспощадность к своим детям, тем более беспощадны к своим врагам - со всех сторон.

Корабль под водительством тогда ещё молодого Магона яростно сражался против эскадры повстанцев, которым надоели вечные побои начальства и черви в пище. В конце концов команда корабля взбунтовалась, и связанный Магон был выдан повстанцам.

До крайности озлобленные и раньше, они просто озверели от дерзости пленного евнуха. Было решено распять его прямо на корабле. Но у бунтовщиков тряслись руки, потому что всем была известна особая милость властей Карфагена к Магону, как и жестокость ожидаемого возмездия. Всё же, после долгих и осторожных приготовлений, Магона подвесили на крест. Это было "долгое" распятие, и гвозди не использовались.

Всё это время повстанцы очень хотели услышать от Магона хотя бы одно слово страха, мольбы, бессилия. Вместо этого - и до креста, и на кресте - Магон занимался исключительно оскорблением матерей своих мучителей. Он был евнухом, и распинавшим, естественно, было это известно. Поэтому Магону пришлось привлечь всё своё воображение, чтобы правдоподобно описывать все подробности того, что он делал или собирается сделать с их бедными матерями. Однако получалось очень недурно, и он практически ни разу не повторился.

Кончилось всё для Магона удачно, на кресте он провисел недолго. Маленькая эскадра повстанцев наткнулась на правительственный флот Карфагена. Бунтовщики колебались, прикончить им евнуха или нет, но в итоге так и не решились.

И это ещё не было концом истории. Все выжившие участники неудачного распятия попали в карфагенский плен. Разумеется, ничего хорошего их не ожидало. Но Магон употребил всё своё влияние и немалую часть своих денег для того, чтобы пленники были выданы лично ему.

– И потом, - неизменно заканчивал он рассказ, - я предал их таким казням, по сравнению с которыми распятие - ласка прекрасной невольницы. Хотя, - вздыхал он, - откуда мне знать про это? Что я буду с невольницей делать - рыбу ловить или в кости играть?

Таким человеком был евнух Магон, угощавший сейчас римских воинов на вилле Корункания.

– Доблестные римляне, - ласково прозвенел он, - теперь позвольте предложить вам, смею сказать, вершину, гребень сегодняшнего пира, - он дал знак, и рабы начали разносить блюда, - спар под финиковым соусом, с африканскими травами и азиатскими пряностями! Это - моё любимое блюдо, достославные воины Рима. Оно собирает в себе достоинства всего мира! Я, как всякий истинный пуниец, - Магон не стал касаться своего тёмного происхождения, - очень люблю рыбу. Да и, как всякий истинный евнух, обожаю пожрать вообще. Если тут, - он почесал низ живота, - у меня кое-чего не хватает, то уж вот тут-то - он похлопал себя повыше, - у меня всё, как у всех, да даже и получше!

Эти слова были встречены дружным гоготом пирующих.

– Надеюсь, - продолжал Магон, - вы тоже оцените это блюдо по достоинству. А рядом с рыбой, - улыбнулся он, - вы найдёте на блюде небольшой мешочек. Этот мешочек для еды не предназначен - даже самые крепкие зубы могут не выдержать такого испытания! Но вы легко найдёте его содержимому и другое применение, о мужественные жители прекрасного города Ромула!

Для собравшихся такие речи были уж слишком цветистыми. Но разве важно это стало для гостей, да и самого Корункания, когда они развязали мешки!

В каждом из них, аккуратно подобранные, находились самоцветы с самых разных концов мира. Неизбалованные римляне с трудом узнавали изумруды, рубины, гранаты. Но большинство камней были совершенно незнакомы им. Ясно было, однако, то, что каждый из этих мешочков стоил, по меньшей мере, трёх таких вилл, как у Корункания.

Магон, довольный произведённым эффектом, смотрел на воинов.

– И вот не вздумайте мне заявить, - деланно-ворчливо начал он, - что не можете принять этот подарок, потому что слишком дорого, не хотите быть наёмниками Карфагена и всё такое. Клянусь Мелькартом, в этом случае я обижусь на весь Рим.

Про "наёмников Карфагена" хитрый евнух попал в самую точку. Дело было в том, что именно так несколько дней назад выразился Фабриций, убеждая сенат не принимать предложение Магона о помощи деньгами и войском. Восхищённое молчание пирующих сразу же было прервано хором возмущённых криков:

– Хватит слушать фабрицианцев!

– Только глупец может отвергать помощь в такой ситуации!

– Фабриций - и есть обычный глупец! Да ещё и напыщенный!

– Да осёл этот Фабриций, и ничего больше!

– Самовлюблённый осёл!

Находясь в изрядном подпитии, эти люди легко давали волю накопившейся злости. Даже самые смелые из них обычно не решались спорить с фабрицианцами.

Фабрицию припоминали и его репу, и его подчёркнутую любовь к старине, и его предполагаемые тёмные дела. С особым возмущением вспоминали его недавнее высказывание о том, что "за строительство Аппиевой дороги Юпитер покарал слепотой старого Аппия, а Рим - нашествием Пирра".

– Этому Фабрицию дай волю - он загонит нас всех в хижины, как при Ромуле!

К Корунканию подошёл Секст Пинарий. Глуповато улыбаясь, он начал нашёптывать что-то на ухо консулу.

Секст, представитель древнего патрицианского рода, потерял два пальца правой руки в недавней рубке под Вольсиниями, во многом решившей исход войны с этрусками. Впрочем, по этому поводу он не убивался, а говорил: "Эти пальцы окупятся мне славой и положением!". Бойцы армии Корункания, зная храбрый и упорный характер Пинария, не сомневались в этом.

Консул слушал Секста сначала хмуро, но потом вдруг расхохотался. Он дал приказание управляющему рабу, и спустя непродолжительное время в виллу втащили старого ослика Валидуса, усталого от скудной кормёжки и побоев. Пинарий хотел было нарядить его в тогу-претексту, но консул испуганно прошипел ему:

– Соображай! Так ты оскорбляешь одного Фабриция, а так - весь Рим! Что скажут в сенате, если узнают?

Бойцы начали кормить Валидуса репой, смеясь над тем, как жадно осёл пожирает корнеплоды:

– Гай Фабриций Лусцин, мы восхищаемся простотой твоей жизни!

Умное животное скоро поняло, что, если оно хочет наесться от пуза, это надо оплачивать кривляниями. Валидус очень забавно брал репу из рук, жевал и время от времени ревел. Гости покатывались со смеху. Самые пьяные падали перед ослом на колени, крича что-то вроде:

– О великий Фабриций! Мы счастливы быть твоими рабами и рабами твоего господина Пирра!

Забава длилась довольно долгое время. Рабам пришлось даже убирать за ослом. Корунканий опасливо покосился на Магона, но тот заливисто хохотал и хлопал в ладоши:

– О храбрые и весёлые римляне! С вами не соскучишься.

Либо ему тоже нравилось такое грубое шутовство, либо он искусно притворялся.

Наконец, пьяным римлянам наскучило просто ломаться. Один из воинов принёс откуда-то суковатую палку и крикнул всем: