Чтение онлайн

— Вовсе не заказать, а… Ты заговорила, и по голосу, только сейчас, я узнала тебя. Мы вместе дежурили на крыше. Ты была с задиристым парнем Владиком… А я — Зина. Твой Владик потом тушил зажигательную бомбу.

Пианистка всплеснула узкими длинными пальцами.

— Помню! Еще бы! Тогда с тобой на крышу поднялась еще одна ревизорша, построже.

— Нинка тоже здесь. Только мы не танцуем, потому что… Неважно — почему.

Пианистка вскочила, чмокнула ямочку на щеке Зины и сказала:

— Все дороги ведут сюда! Поверишь ли, вот этого очкастого брюнета, ценителя музыки, разок я тоже встречала. Тоже при запоминающихся обстоятельствах… Ему, однако, память отшибло. Вот и торчит здесь, уставясь на меня, старается припомнить. Сменив иронический тон на ласковый, крикнула кому-то через плечо: — Джана! Поиграй падеграс, это простейший танец, сумеешь! — Шепотом скомандовала Зине: — Ухвати меня левой за правую, стану кавалером. И так доберемся до твоей подруги.

— Ты все еще не назвала себя, — напомнила Зина. — Правда, говорила — недовольна своим именем. Однако раз уж мы в одной части…

— Никуда не денешься, — усмехнулась пианистка. — Точнее сказать, не люблю не самое свое имя — Винцента… Не по душе дисгармония его с прозаичнейшей фамилией — Грибанова. Мать полька, отец русский — вот и разгадка.

— А по-моему, хорошая фамилия. Совсем недавно брели по лесам и думали: какая бы радость найти рыжиков или подберезовиков.

— Вы, значит, уже побывали… Побывали там? — зашептала Винцента.

Зина подвела ее к своим подругам.

— Вы, как я понимаю, все вместе, — сказала Винцента. — Наверно, в одной комнате. Не разрешите ли прийти завтра к вам, хотя бы ненадолго?

— С удовольствием бы, — улыбнулась Леля. — Но ты же знаешь внутренний распорядок. Хождения в гости запрещены.

— Тогда после обеда прогуляемся по Москве, — предложила Зина. — Возьмем с собой Винценту. Надеюсь, не откажешься?

Та согласно кивнула.

К девчатам подошел черноволосый парень в очках. Это бывший студент «Цветмета» Виктор Бударов. Винцента встречала его в горкоме комсомола. Парень настаивал, чтобы его отправили на фронт. Просился в разведчики, но тогда ему отказали.

— Тебе приходилось выступать как пианистке? — спросил он Винценту.

— А что?

— Я читал о служителях искусства… Они непроизвольно вносят свое резко индивидуальное «я» и в те сферы, где надо руководствоваться совсем другим. Где, как говорится, не до искусства. Мне сейчас пришло в голову: вероятно, тебя тянет и самую свою жизнь исполнить, как мелодию. Или — поэму. Не надо бы этого. Где железо против железа, там уместны лишь боевые марши, но не сонаты, не всякие там си бемоли да ре миноры. Думаешь, я не прав?

Она ответила не сразу.

— Считаешь, пианистке не место на фронте? — Она говорила все тише, почти шепотом. — А я хочу быть там, где решается судьба страны. Вот и все. Кстати, я увлекаюсь не только музыкой, но и иностранными языками. И, между прочим, имею на тебя виды. Да, да. Я радовалась, что ты словно примерз к роялю и тебе не надоедает слушать. Старалась играть получше — прежде всего, для тебя! Потом охотно с тобой разговорилась. И знай: все это неспроста. С целью!.. Но об этом поговорим при следующей встрече.

— Уже без двух минут десять, — Леля взглянула на мужские ручные часы, которые накануне получила вместе с личным оружием — наганом. — Без двух… И последний на сегодня вальс.

Голос ее чуть дрогнул. «Не только на сегодня, — подумала Нина, — но может, последний и в жизни». А вслух произнесла:

— Не могу наглядеться на нашу Зинку… Какова? С партнерами без умолку щебечет. И хохочет, и кокетничает, а ножки — сами по себе. Фигуры выполняют уверенно, безошибочно.

Нина рассказала подругам о недавней студенческой вечеринке, о дурачествах одного ухажера. Тот на лету чмокнул Зину… Получив затрещину, притворился умирающим: упал и задергался, будто в конвульсиях. А Зина вдруг отчаянно разрыдалась: «Товарищи наши гибнут, а мы тут скоморошничаем, изображаем смертельно раненных!»

— А сейчас будто подменили Зинку! — изумлялась Нина. — Вам трудно представить, до чего долго не могли тогда успокоить ее.

— Удивляться нечему, — Леля выпрямилась, глаза ее вспыхнули. — Зина поняла, как зыбка грань, отделяющая нас от уже погибших. И радуется вот, что жива, танцует, веселится и больше себя не чувствует живущей за счет воюющих.

Утро 8 ноября. На каменных воротах — сверкающая изморозь. Ясное небо, леденящий ветер.

Бударов и Винцента долго шагали молча. Наконец он спросил:

— Ты обратила внимание на черноглазого паренька в подъезде по Красноказарменной?..

— Это к нему ты подходил?

— К нему.

— Не рассмотрела его.

— Плохо! Ненаблюдательная, выходит. Зато он каким-то образом узнал, что я формирую группу, и увязался за мной. А ты заметила, что возле горкома комсомола парни инстинктивно сбивались в дружные кучки. Вроде бы шестым чувством выбирали друг дружку.

— Как я тебя! — Винцента легонько сжала его локоть. — Думаешь, что я не наблюдательная? Напрасно. Пока вела в падеграсе симпатичную Зиночку, то подметила, как лейтенантик, украшенный шрамами, подскочил к тебе да на меня показывал.

— Ну и что? — Бударов смущенно покосился на Винценту.

— То самое… Ты бы должен — одернуть! Девушки не терпят, когда на них пальцем показывают.

— Но техник-лейтенант показывал вовсе не пальцем!

— Ну, всей пятерней. Ты должен был одернуть своего заместителя.

— Откуда взяла? Кто наболтал? — спросил Бударов.

Винцента приостановилась, отмахнула край шали. Стал виден один смеющийся глаз.

— Это допрос? Просто демонстрирую свои разведывательные таланты. Ведь я же хочу тебе понравиться! А для чего — сейчас узнаешь. — И рассказала о своем школьном товарище Владике, которого не хотят брать в разведотряд. Родители его — отважные польские коммунисты. Летом двадцатого года вели в дивизиях Пилсудского пропаганду за Красную Армию. Чудом избежали виселицы.

— Понимаю, ты искренне веришь в якобы допущенную несправедливость, считаешь, что его необоснованно не взяли в группу подрывников. Но минувшие заслуги не дают абсолютного свидетельства безупречности… Люди меняются, классовая борьба обостряется. Муссолини в пятнадцатом году был главным редактором социалистической газеты. А в двадцать втором сделался фашистским вожаком.

— Муссолини тут не при чем! — перебила его Винцента. — Владик честный парень. Наш человек.

— А кому расхлебывать плоды благородства?