Чтение онлайн

Шара сюда впервые прибыла в восемьдесят четвертом. И совсем не по распределению. А потому что крепко и дотошно разбиралась в микробиологии и в Москве работала с самим Аскерольдом. Он, кстати, ее сюда и притащил из тогдашней еще Алма-Аты. Прямо в крошечном аэропорту в отдельном кабинете с красными креслами и «Байкалом» в высоких фужерах собеседовал ее вежливо и обстоятельно усатый кэгэбэшник в голубом пиджаке. Шаре было не впервой. Все же и Япония, и Корея и даже Швеция, не говоря уже о соцстранах. Нигде не осталась, хотя и могла. Доверие, несмотря на беспартийность, все же имелось. И как не доверять. Лечила первых лиц второй по размеру республики.

Беседовали долго. Чекист сильно отличался от тех, с кем она уже имела дело. Те напирали на родных, уточняли, чего Шара такого интересного читала в иностранных журналах. Журналы со всего света выписывал и утверждал к прочтению минздрав, поэтому особых нареканий не было. Она даже как-то помогала переводчикам с редактурой. Усатый же, с хитрой усмешкой (сними с него голубой, как акварель пиджак, накинь белый халат — от профессора не отличишь) не только спрашивал, но и рассказывал немало. Вопросы задавал дельные, материалом владел в совершенстве, а когда говорил, Шара слушала и не перебивала.

Рассказывал же он о страшной бактерии Vibrio Sorti TSPH-VII, более известной, как Ти-Эс-Пи-Аш-Семь. Разработали ее американцы. Только не эти, которые капиталисты, а латинские, которые вроде бы как братья. Американцы же, которые за железным занавесом, похитили разработки у своих латинских «нетоварищей». Похитить-то похитили, да вот заигрались с этим делом так, что вынуждены были обратиться к Советам. Почему? Усатый товарищ сказать не может, зато Шаре любопытно было узнать, что началось невиданное доселе редчайшее, если не уникальное сотрудничество двух злейших врагов по укрощению опасной бактерии. Бились долго и упорно, но ясно было одно — страшная бактерия совершенно-неподконтрольна и чрезвычайно-опасна.

Усатый чекист совал Шаре какие-то выписки, переводы, даже оригинальные тексты. Материал был обширен и настолько секретен, что Шара всерьез подумала, что свободной из этого красного кабинета уже не выйдет. С первых же строк стало ясно, что латинские «коллеги» баловались с обычной холерой. Но что они в итоге намутили одному аду было известно. Бактерия вела себя, как хотела. Одних убивала моментально, другие сгорали от высокорапидной инфекции. Шара догадывалась, что высокорапидная — это скоротечная, но словаря под рукой не было, американцы, вероятнее всего, спешной калькой переводили документацию своих латинских недругов.

Жуткой и совершенно невероятной казалась некая стадия «TZ-Anfectiva», при которой несчастный превращался в живой труп, не умирал, но гнил и разлагался либо высыхал как сено на солнечной крыше. И состояние такое могло длиться месяцами, не исключались и годы. Лишь в пяти случаях удалось нет, не излечить, но сделать возможным беседу. Пациенты, как один, молили о смерти. Пораженный мозг видел такие ужасы, словно побывал за воротами преисподней, что не мило было уже никакое исцеление. С точки зрения бактериологического оружия штамм Вибрио Сорти был бесполезен — неэффективен, неподконтролен. Изменчив и гибнет в окружающей среде. Искали антидот. Нельзя, чтобы такая дрянь гуляла по миру. Советы и Штаты работали сообща. Нет, не открытая бактерия (упаси Господь) лишь ее жалкие образчики, обезжиренные штаммы, которые ни при каких обстоятельствах не могли бы дать даже приблизительный эффект. И все же бактерию эту боялись и изолировали в «почтовые ящики», раскиданные по городам и весям огромной страны.

К началу перестройки титанические усилия окупили себя — была найдена эффективная и удобная в производстве вакцина. Ее производили в колоссальных масштабах. Каждая лаборатория, каждый институт, каждый задрипанный кабинет, где были хотя бы следы Сорти получил вакцину в необходимых количествах. Сюда же, крытыми военными грузовиками, ее ввозили в воистину промышленных объемах. Шара вспоминала, что ей даже было немного жаль, что исследования подошли к концу. После стольких лет упорной работы пора была возвращаться в Алма-Ату, где ее уже ждали три больницы и институт кардиологии. Специалисты уезжали, за ними оттягивалось и другое население некогда шумного словно улей, прогрессивного городка.

История была интересной, но совершенно не проливала свет на творящиеся события. Почему отсюда нельзя уехать, что это за тварь в стенах, что происходит, когда выключается радио, как им отсюда выбраться? Не то, чтобы Дархан не спрашивал, только ни Шара, ни Алмаз не давали прямых ответов. У них тут же находились срочные дела либо отнекивались, либо отмалчивались. Давить и жать было бесполезно. Заученным монотонным голосом они вновь и вновь повторяли историю города и ту информацию, которая была уже известна Дархану. Лишь раз, припертая к стенке Шара, пообещала со временем разъяснить и другие вопросы, если Дархан прекратит докучать.

Дархан и сам понимал, что есть вещи, с которыми лучше не торопиться. Он собирал информацию по крупицам, подгадывал настроение, баловал своих невольных домочадцев новыми блюдами. День проходил в суете и осторожности, несколько раз патрули Закира заходили во двор. Нет, беглецов они не искали, возможно обшаривали все, что только можно — рутинная, монотонная работа. Городу нужны были эти рейды. Лекарства, инструменты, проволока, книги, игрушки, консервы, одежда, фонари, арматура, рухлядь и тысячи нужных вещей стаскивались и распределялись по мере необходимости. Со временем рейды стали опаснее. Людей не хватало, кому стеречь склады, кого отправлять на охрану полевых работников от расплодившихся до невероятных размеров стай бродячих собак. А патрулирование города? А розыск нарушителей? Закиру хлопот хватало. И все же беглецов искали. Закир не тот человек, что отступится. С каждым днем его авторитет будет падать среди своих. Вот потому он непременно отправлял пару-тройку так нужных в других местах ребят на вероятно тщетные поиски.

Дархан крутил настройку мощного советского радиоприемника. Помнил такие с детства. Вена, Лейпциг, Киев, Братислава, Дрезден, Львов, Будапешт, Варшава. Прям не надписи на шкале, а стих какой-то. Он бессмысленно щелкал по частотам УКВ, КВ1, КВ2, КВ3… Шипение. Свисты. Скрипы. Монотонное гудение. Дархан крутанул ручку настройки влево, затем вправо. Ярко-красная вертикальная линия скакала по шкале. Пересекая невидимую точку, она «ловила» волну с забавным не громким, но таким ярким и сочным писком. Поймать этот писк, чтобы он лился постоянно, не получалось. Пришел заспанный Алмаз.

— Не мучай радио. Оставь на семерке.

— Где Ленинград?

— Да. Ближе к «г».

Прежде, чем открутить красную линию на семерку, Дархан еще раз пискнул, проскочив невидимую точку. Улыбнувшись, он посмотрел на брата, который покрутил пальцем у виска. Медленно, осторожными движениями, он снова проскочил писклявую волну.

— Почему я эту писклю не могу поймать?

— Потому что руки из жопы, — Алмаз сел к приемнику и осторожно, придерживая палец другой рукой стал крутить ручку настройки. Примерно на отметке с надписью УВБ-76 с трудом расслышался едва различимый автоматический голос:…сят два, четыреста пятьдесят два, четыреста пятьдесят два. И так — бесконечно, монотонно, без эмоций. Алмаз покрутил настройку, но на других частотах было лишь шипение.

— Видать, закировские на станции что-то мутят.

Он зевнул, встал из-за стола.

— А писклю?

Алмаз быстро накрутил брату так нужную ему писклю. Когда от нестерпимого свиста стало тошнить, писклю свернули на Лейпциг, затем снова поймали «четыреста пятьдесят два» и оставили на Хельсинках. Там шипение было негромким, особо не докучало и в то же время если б радио вдруг замолкло это стало бы ясно сразу. Дархан посмотрел на велосипедный клаксон, лежащий на столе. Гудел он громко, зычно, тряслись слоники в невесть как сохранившемся кургузом серванте. В клаксон следовало гудеть и будить спящих при первых же признаках тишины. Успеют выбежать — останутся живы.