Чтение онлайн

Флаг Араукании – белая звезда на голубом поле – до сих пор гордо и независимо развевается на укрепленном холме, защищающем город.

Пока на постоялом дворе готовили ужин, Гленарван, Паганель и катапац вышли погулять. Город состоял из маленьких домишек с соломенными крышами, если не считать одной старинной церкви и развалин францисканского монастыря, архитектура которого не представляла никакого интереса.

Гленарван пытался собрать хоть какие-нибудь сведения по интересующему его вопросу, но безрезультатно. Паганель был в отчаянии: туземцы не понимали ни слова из того, что он говорил; но так как они говорили только на арауканском языке, распространенном повсеместно до самого Магелланова пролива, то испанский язык Паганеля оказался здесь в такой же мере бесполезным, как, скажем, древнееврейский.

Лишенный возможности упражнять свой слух, ученый вознаграждал себя тем, что задавал работу своим глазам. Он жадно всматривался во всех встречных, отмечая в уме особенности строения представителей расы молуев, и в общем был вполне доволен.

Мужчины-молуи были высокого роста, с плоскими безбородыми лицами бронзового цвета и большими головами, с длинными черными волосами. Они недоверчиво глядели на путешественников. Привычные воины, не знающие, что с собой делать в мирное время, мужчины-арауканцы бездельничали по целым дням. Их жены, жалкие и несчастные на вид, надрывались на тяжелых домашних работах, ходили за лошадьми, чистили оружие, пахали, охотились и, сверх того, находили еще время ткать те синие пончо, которые требуют по меньшей мере двух лет работы и стоят каждое не дешевле ста долларов. В общем следует сказать, что молуи – малоинтересное племя с довольно дикими нравами и обычаями. Они страдают чуть ли не всеми человеческими пороками и имеют только одну добродетель – любовь к свободе.

– Это настоящие спартанцы! – повторял Паганель вечером, после прогулки, сидя за обеденным столом.

Восторг ученого-географа был непонятен. Но еще менее его поняли, когда он среди обеда заявил, что его французское сердце учащенно билось во время прогулки по городу Арауко. Когда майор осторожно осведомился о причинах этого неожиданного сердцебиения, ученый ответил, что оно как нельзя более естественно, так как один из его соотечественников когда-то занимал престол Араукании. Майор попросил назвать имя этого монарха, и Жак Паганель гордо назвал господина де Тоннена, бывшего адвоката, прибавив, что царствование его было недолгим «вследствие неблагодарности подданных». Майор улыбнулся, представив себе бывшего адвоката, которого прогнали с трона «неблагодарные подданные», но Паганель серьезно ответил, что легче адвокату стать хорошим королем, чем королю – хорошим адвокатом. Это замечание вызвало взрыв хохота, и все подняли стаканы за здоровье Орелия Антония I, бывшего короля Араукании. Несколько минут спустя путешественники, завернувшись в свои пончо, крепко уснули.

Назавтра, ровно в восемь часов утра, маленький отряд тронулся в путь с мадрилой впереди и пеонами в арьергарде. Тридцать седьмая параллель пересекала здесь плодородные земли Араукании, богатые виноградниками и стадами скота. Но мало-помалу местность становилась пустынной. Хижины рестеадоров, знаменитых на всю Америку укротителей диких лошадей, попадались все реже и реже, и экспедиции случалось проходить целые мили, не встретив ни одного жилья.

В этот день путникам пришлось переправиться через две реки – Рио-Раке и Рио-Тубаль. Катапац оба раза быстро находил брод. Цепь Андов виднелась на горизонте. Но это были только еще предгория огромного станового хребта Нового Света.

В четыре часа пополудни, совершив переход в тридцать пять миль, отряд сделал привал под открытым небом возле чащи гигантских деревьев из семейства миртовых. Мулов расседлали и пустили пастись на лугу, покрытом сочной и густой травой. Из седельных сумок были извлечены традиционное сушеное мясо и рис. Пелионы, разостланные на траве, заменили стол, стулья, а к вечеру и постели, и каждый нашел на них отдых и восстанавливающий силы сон. Катапац и пеоны по очереди несли караул всю ночь.

В этот день путникам пришлось переправиться через две реки – Рио-Раке и Рио-Тубаль. Катапац оба раза быстро находил брод.

На следующий день отряд без приключений переправился через стремительный поток Рио-Белль, и вечером, на привале у берегов реки Рио-Био, отделяющей испанское Чили от независимого Чили, Гленарван имел возможность записать в походный дневник еще тридцать пять пройденных миль.

Облик местности пока что не менялся. По-прежнему кругом цвели поля амарилий, фиалок, дурмана. Пернатые были представлены здесь цаплями, совами, певчими дроздами и нырцами.

Отряд почти не встречал на своем пути туземцев. Редко-редко мимо путешественников, как тень, проскальзывали гуассосы 22 , вонзая в окровавленные бока своих лошадей огромные шпоры, привязанные к босым ногам. Не у кого и негде было навести необходимые справки. Гленарван, однако, мирился с этим. Он говорил себе, что индейцы, взявшие капитана Гранта в плен, несомненно, отвели своего пленника на противоположную сторону Анд. Следовательно, поиски могут увенчаться успехом только в пампасах, не раньше. Надо было вооружиться терпением и подвигаться вперед безостановочно и быстро.

Утром 17-го числа отряд выступил в обычный час и в обычном порядке. Этот порядок труднее всего давался Роберту, который все время пытался обогнать мадрилу. Гленарвану приходилось строго окликать его, чтобы заставить мальчика вернуться на свое место в строю.

По мере продвижения отряда местность все более утрачивала равнинный характер; появились складки, указывающие на близость гор; землю изрезывало множество речек и ручьев с бурным, стремительным течением.

Паганель часто заглядывал в карту. Если какой-нибудь ручеек не был нанесен на нее, кровь географа вскипала, и возмущению его не было предела.

– Ручей без названия, – восклицал он, – это все равно, что человек без прав гражданства: он не существует для географии!

Он отмечал их на карте и тщательно выписывал только что придуманные пышные испанские названия.

– Какой язык! – не переставал он восхищаться. – Какая звучность, какая торжественность! Это металлический язык! Я убежден, что он состоит из семидесяти восьми частей меди и двадцати двух частей олова, как лучшая бронза, идущая на отливку колоколов.

– Как идут ваши занятия? Успешно? – спросил его как-то Гленарван.

– Конечно, дорогой сэр. Ах, если бы только не произношение! Оно портит все дело!

И в ожидании лучших времен Паганель дорогой, не щадя глотки, старался справиться с трудностями испанского произношения, не забывая при этом делать и географические наблюдения. В этой области он был необычайно силен и не имел соперников. Если Гленарван обращался к катапацу с вопросом насчет какой-нибудь местности, он всегда опережал ответ проводника, и тому оставалось только с удивлением смотреть на географа.

В этот день, 17-го, около десяти часов утра, отряд пересек какую-то дорогу.

Гленарван спросил катапаца, что это за дорога. Ему ответил Жак Паганель.

– Это дорога из Юмбеля в Лос-Анжелос.

Гленарван посмотрел на катапаца.

– Совершенно верно, – сказал тот и, обращаясь к географу, добавил: – Вы, очевидно, путешествовали уже по этим местам?

– Разумеется, – ответил Паганель.

– На муле?

– Нет, сидя в кресле.

Катапац не понял и, пожав плечами, вернулся на свое место во главе отряда.