Дети немилости
Шрифт:
— Это не значит, что я собираюсь утаивать что-либо от моего императора, — внезапно сказал Эрдрейари.
Я даже привстал в изумлении.
— Онго, не стоит, право…
— Об этом знают даже школьники, в конце концов, — с усмешкой сказал генерал. — Я не могу и не хочу пересказывать речи Лаанги, но роман госпожи Суэри читывал едва ли не каждый первый. Не сказать, чтобы мне это льстило. Литературное мастерство госпожи Суэри бесспорно, хотя кое-где заметны огрехи стиля, а незнакомство почтенной дамы с солдатским походным бытом очевидно. Она не рискнула описывать ход битв, заменив фантазию цитатами из моих дневников. Удачный и умный ход, но какую же я чувствовал неловкость! Признаться, Мори, не думал, что оказаться чьим-то персонажем — это такая плюха.
Я слушал его, глядя в сторону. Онго шутил, но в голосе и во всей фигуре его ощущалось такое напряжение, что мурашки бежали по спине.
— Разве ты не читал этот роман? — негромко спросил он.
Предмет романа не располагал к шуткам. Думал ли я в свои одиннадцать лет, заполночь под одеялом глотая его страницы, что когда-нибудь окажусь на «ты» с самим Эрдрейари…
«Десять тысяч повешенных».
Когда Эрдрейари взял Метеаль, столицу Восточных островов, Царь-Солнце признал поражение и назвал себя младшим братом Аргитаи, повелителя Уарры. Генерал оставил в городе новую администрацию и гарнизон, а сам отправился в Кестис Неггел. Тем временем цвет аристократии архипелага, потрясённый поступком царя, собрался на тайный совет. Предводители жреческого и воинского сословий долго спорили, а потом объявили, что воин даёт одну присягу, второй души и второй чести ни у кого нет. Пусть святой господин и отрёкся от подданных, но подданные не отрекались от господина.
Они подняли мятеж. Горожане поддержали их. По истечении суток после того, как мятежники захватили дворец Царя-Солнце, на островах Яннии и Тиккайнае не осталось ни одного живого уаррца. В числе жертв был и первый наместник островов, Неи Данари, цесаревич.
Эрдрейари, охваченный страшным гневом, вернул острова Уарре. К Метеали полководец подошёл ночью, во главе Особых корпусов. Ещё затемно он взял столицу во второй раз; многие бунтовщики попали в руки уаррцев живыми.
«Утром солнце, поднявшись над городом, увидело десять тысяч повешенных».
Это была фраза из романа; я помнил её до сей поры… и песню тоже.
«Как красив, как хорош мой возделанный сад, Где роса на побегах свежа. Десять тысяч плодов здесь на ветках висят, Небывало богат урожай. Я встаю, надеваю расшитый халат. Отчего не пройтись мне в тени? Что ни ветка, ни плод — чей-то сын или брат, Только лица отводят они… А, как прежде, над миром ликует заря, Зелен луг, и река весела. Частоколом вздымается виселиц ряд — Вот куда я поутру пришла. Не дождаться отмщения горькой вдове, Здесь отец, рядом сын мой и муж… Так прошёлся по нам чужеземный певец — И хвалу мы пропели ему.…Бескрайний сад виселиц, плоды его лопаются от спелости, и под слепым небом бесконечно кричит, заходится криком женщина в пышных восточных одеждах; крик её беззвучен, только небо содрогается, роняя мелкие острые капли, и великий полководец идёт среди раскачивающихся трупов, молча, с окаменевшим лицом».
— Милая госпожа Суэри, по всей видимости, была шокирована этой грозной цифрой и не стала её уточнять, — сказал Онго. — Речь о десяти тысячах действительно шла, но это были не десять тысяч человек, а десять тысяч знатных фамилий. Семьи островитян многочисленны.
— Я знаю, — сказал я.
— По моему приказу было убито куда больше человек, Мори, — сказал Онго. — Дело не в числе, а в роде казни. Вельможи Тиккайная не присягали Уарре и не нарушали данных ими клятв. Ни один из них не испугался бы благородной смерти. Я приказал казнить их с позором… Поклявшись служить отечеству даже мёртвым, я дозволил потомкам поднять меня в случае нужды. Моё посмертие было временным сном. Двести лет. Я видел это двести лет.
— И не отказался воевать дальше? — вырвалось у меня.
Онго помолчал.
— Когда на пути своего долга совершаешь чудовищную ошибку, желание отречься невыносимо, — медленно произнёс он. — Желание оставить всё прежнее, уйти, стать отшельником, искупать вину, творя малое, посильное добро, легко понять. Продолжать путь, понимая суть совершённого, приказать себе быть безупречным и ежесекундно поверять совестью каждый свой шаг, боясь новой ошибки больше, чем можешь описать словами — это выше человеческих сил. Почти что выше.
— Ты вызвался ехать на острова вместо меня, — тихо сказал я.
— Да, — кивнул Онго. — Помимо прочего, мне это было необходимо. Я Воин Бездны, и теперь ноша втройне тяжелей.
Нечто странное прозвучало в его словах.
— Онго, — осторожно спросил я. — Тогда, после разговора с Лаангой, ты усомнился в том, что стал Воином? Я слышал ваш с Кайсеном разговор…
Эрдрейари коротко усмехнулся.
— Нет, — сказал он. — Но я был слишком погружён в свои мысли и потому выразился расплывчато. Это было внове и некоторым образом даже лестно — узнать, что из всех, кто способен принять звание Воина Бездны, я меньше всего подхожу для исполнения этой роли.
Эрдрейари удалился. Личный атомник ждал генерала, чтобы унести его на запад, в Лациаты, где таился коварный исполин кошачьего рода, Пещерный Лев Арияс. Я надеялся, что горец окажется достаточно умён и не станет тратить силы на безнадёжные попытки отобрать назад Нижний Таян. Пусть двинется не на имперские войска, которые ему не по зубам, а на диких собратьев.
Скоро должна была прийти Эррет. Она, не удовлетворившись разговором, снова сорвалась в Башню Лаанги, а оттуда, кажется, намерена была отправиться в Дом Теней. Надеюсь, сумеречное сословие не заморочило ей голову… я не понимал, что думают о ней тени, и как сама она относится к теням.
…На Восточных островах Онго любезно заменил меня, но инспектировать войска, расположенные в Лациатах, мне пришлось лично. Я в любом случае должен был посетить новые провинции.
Помнится, покончив с официозом, мы с Эррет прогуливались по живописным окрестностям форта. Оттуда открывался необычайно красивый вид на Восточные Лациаты: бледно-сапфировый гребень, поднимающийся над зелёной страной. Если вглядываться, то за пологим, бесснежным ближним хребтом можно было различить серебряно-белый Аррат, часть Верхнего Таяна. Он походил на низкое облако, удивительным казалось, что и там живут люди… Я видел Нийярские горы, Северный океанский хребет, вулканы Восточных островов, все они прекрасны, но ни одно место на свете не сравнится с Короной Мира. Какое-то купеческое чувство загоралось во мне, постыдное и потешное: приятно было думать, что именно в моё царствование часть Лациат стала Уаррой.
Налюбовавшись пейзажем, мы направились обратно, а по пути свернули к реке. Через несколько десятков шагов кусты пышно цветущих акаций расступились, и нашим глазам открылась незабываемая картина.
На берегу реки стоял танк. Вокруг танка расхаживал солдат и красил его в маскировочный цвет. Вдохновение владело рядовым. Краской он успел обрызгаться с головы до ног; то отступал, окидывая своё творение придирчивым взором, то вновь наносил мазок за мазком, воплощая шедевр. При этом танкист пел на редкость жизнерадостную песню.