Чтение онлайн

Армейские некроманты — люди грубые, стандартный солдатский договор предусматривает самое простое воздействие, о тончайшей работе с плотью рядовому нечего и мечтать: поднимают в костяной форме и не чешись. Зато температура и влажность внутри парового танка рядового Особых корпусов волнуют мало… Превосходству Аллендора в воздухе Уарра отвечает превосходством на земле.

Сказать по чести, поначалу никто не мог взять в толк, зачем Эрдрейари в операции против диких горцев понадобились броневые машины. Впрочем, отказывать генералу не было и мысли, затребованный им десяток танков прибыл без промедления. Результативность машин оказалась фантастической: танкистам не было нужды даже открывать огонь, противник обращался в бегство, едва завидев вдали колонну железных чудовищ. Они пугали чааров больше, чем драконы. «Признаться, — сказал мне Эрдрейари, посмеиваясь, — когда я впервые увидел танки, то сам был чрезвычайно впечатлён. Потому и предположил, что для наивных душ это самое выразительное зрелище».

Мне снова вспомнился Хоран: последние мои недели под командованием Эрдрейари. В начале весны погоды вблизи Хораннета уже превосходят по суровости ту летнюю жару, какую могут вынести жители северных провинций Уарры. Командующий князь Мереи слишком мало думал об этом — об офицерах штаба заботились маги-климатологи. Отправив Мереи домой, Онго отослал с ним в Мерену и большую часть солдат-северян, заменив их на нийярцев, рейичан и уроженцев Восточных островов. Те, кто успел перевестись в состав Особых корпусов, остались… Эрдрейари отправлял Особые корпуса в атаку в послеполуденное время, когда солнце становилось нестерпимым даже для местных. Вид безмолвных, серых от пыли шеренг, в ожидании приказа застывших под жестоким светом, страшил и уаррцев. Генерал наводил на противника ужас и берёг технику: в тяжёлых условиях ресурс заклятий, движущих боевые машины, вырабатывается быстрей. Наступление по всему фронту начиналось ночью, после артобстрела, в час луны; залпы тяжёлых разрядников уносились в чёрное небо, словно упавшие звёзды возвращались домой, и точно такие же танки, как этот, стояли, озаряемые сполохами, на бесконечной плоскости лунного света — десятки и сотни танков. Южные степи, говаривал Эрдрейари, будто нарочно созданы для красивой атаки.

Хоранцы вполне разделяли его мнение — прежде, когда терзали набегами нашу южную границу, разоряя нийярских виноградарей. Наблюдая за продвижением Эрдрейари, отец поставил перед Государственным советом вопрос об аннексии; вместе с советниками он счёл спешную аннексию Хорана излишней и дозволил тейху принести особого рода вассальную клятву, подобную той, что двести лет назад принёс восточный Царь-Солнце.

Принимал эту клятву уже я.

…Эррет дёрнула меня за рукав. Я встрепенулся, выныривая из размышлений. Окрест царил мир: солнце играло в листве, щебетали птицы, журчала река, и даже усердный танкист являл собой картину на редкость мирную. Прекрасная спутница моя беззвучно смеялась. Укоризненно покачав головой, она взяла меня за руку и потянула в заросли пышной акации.

Не стоило смущать певца.

Так он пел, и, судя по всему, куплетов в песне было ещё преизрядно.

Биение ключа народной мудрости прервал второй солдат, живой, который вылез из реки в чём мать родила и стал любоваться танком, обсыхая на ветру. Эррет беззвучно согнулась от смеха, зажимая рот, и сам я держался из последних сил. Право, если бы в такой час в кустах обнаружился ржущий как конь император, это было бы… невыразимо.

— Что, служба? — с пониманием спросил, наконец, живой.

— Угу, — не очень дружелюбно отозвался поднятый.

— Где ж тебя навернуло-то? — продолжал живой, усевшись на траву.

— В горах, — сказал певец, разглядывая свой танк. — Стояли мы… Вот как сейчас, у реки. На часах я стоял. Таянец, сволочь, вот как ты… на берег выполз, и кинжалом.

— Эх! — сказал второй без обиды. — А мы сидим в тылу.

— Дурак, — добродушно ответил орёл Эрдрейари. — Радуйся, что живой. Живой много чего может, чего мёртвому несподручно. Успеешь ещё помереть и на передовой повоевать. На кой ты бабе своей — без мяса, но с орденами?

Припоминая всё это, я засмеялся.

— Мори, — сказали мне в макушку; твёрдое бедро уютно легло под руку, маленькая упругая грудь ткнулась в ухо, когда Эррет уселась на подлокотник моего кресла. Я даже не удивился: Эррет умелица по части неожиданных появлений. Не теряя времени, я обернулся и, улыбаясь, перетащил её себе на колени, помог снять промокший под дождём плащ. Эррет крепко обняла меня за шею, уткнулась лицом в плечо и вздохнула. Вид у неё был усталый и грустный.

— Эррет, — сказал я, перебирая мокрые волосы. — Что-то случилось?

Она прильнула ко мне.

— Нет. Не больше того, что уже есть.

— Что сказал тебе Лаанга?

— Ничего такого, что я не знала бы сама.

Я приуныл. Хуже манеры задавать риторические вопросы только манера говорить загадками.

— Обними меня, Мори, — сказала она. Я и так её обнимал, но прижал к себе теснее; Эррет потёрлась носом о моё плечо.

— Знаешь, Мори, — невнятно проговорила она, не поднимая головы, — несмотря ни на что, я рада, что я здесь и сейчас, и могу любить тебя.

Я вообразил, что сказал ей Лаанга, и почти испугался.

— Эррет, — жалобно сказал я. — Меня что, скоро убьют?!

Она хрипловато захихикала, мало-помалу становясь прежней Эррет, погладила меня по голове и подёргала за серьгу.

— Глупый, — сказала она. — Но тебя надо беречь. Как бы тебя не вздумали заменить тебя кем-нибудь другим.

Тут уж я понял загадку. Эррет, как и Онго, меньше всего подходила для своей роли: судя по хроникам, обречённая сторона проигрывает из-за предательства Госпожи. Эррет не может предать Уарру физически, такова её природа. Я оказался прав, предположив, что это система. Любопытно, однако, по какой причине я сам оказываюсь её частью…

Мысль моя остановилась.

— Аллендор, — сказал я после недолгого молчания. — Аллендорцы подменяли исполнителей главных ролей. Но это ни к чему не привело. Воин пробудился.

Эррет вздохнула:

— Мы — настоящие.

— Но любого из нас Она может заменить кем-нибудь другим? — тихо спросил я.

Эррет отвела взгляд: глаза её сделались холодными, стылыми, как ноябрьская вода.

…Глухая тоска, в которой дряхлеют чувства, истлевает воля, гниёт разум; безразличие, смутно чудящееся позади, как чудится глубокому старику смерть. Отчаянное сражение Заступницы в средоточии неживой вечности, в сознании, что невозможно уберечь всех, ото всех отвести беду, всех увидеть счастливыми — безнадёжная битва с Ней.

Никто не свободен от Неё, и сама Арсет происходит от Её сил.

Та, что любит выигрывать честно.

Это Её игра.

Как? Как обойти западню, поставленную тем, кто настолько огромнее человека? Разве это возможно? «Хорошо, — подумал я. — Но маги, которые слишком близко, решились… Ведь это их замысел, Лаанги и Каэтана». Мне вспомнилось окно в Бездну, зияющее в покоях Лаанги, и помимо воли я задумался о том, как выглядит Высь. Каэтан оставил свою Башню, теперь она в руинах — минули века… он ушёл по собственной воле, объединившись с бывшим противником в намерении прервать бесконечный цикл великих кровопролитий.

Сколько же они ждали?

«И понять их, — пришло на ум, — не проще, чем Матерей». Полагаю, человек, проживший двадцать тысяч лет, мало отличается от духа или божества. К чему великим загадывать нам загадки? Не лучше ли открыться и играть честно? Коли уж даже Она любит честные игры… Или именно поэтому? Но теперь вместо того, чтобы думать об Аллендоре и планах Лиринии, я думаю о Лаанге.

Проку от этого никакого.

Эррет молчала.

Я вздохнул.

— Эррет, — печально сказал я. — Что написано у меня на роже?