Чтение онлайн

Кьяртан второй раз участвовал в ежегодных летних сборах легиона, который теперь считал своим. Сегодня ему доверили вывести на парадный смотр три сотни человек. Всё прошло без задоринки. «Дуракам везет. И новичкам тоже», — говорил себе Кьяртан, но в глубине души знал, что иначе и быть не могло: разве зря он работал с этими людьми весь год?

Вечером старшие офицеры разбрелись по веселым местам, а Кьяртан остался при Моларисе, о чем не жалел: успеет еще нагуляться. Он и жил при командире, в здании казарм, построенных на месте военного лагеря еще во времена Четырех Императоров. Когда-то Медиолан считался столицей. В годы междоусобиц таких столиц могло быть одновременно три-четыре — по числу провозглашенных правителей. Сейчас Медиолан — крупный город с несколькими храмами Солнца, с большим штатом чиновников. Многие из здешних состоятельных семей поддержали либертинов — отчасти поэтому император и держал здесь войска.

Кьяртан сидел в своей комнате чисто вымытый, раздетый до исподнего, попивал разбавленное вино и с удовлетворением вспоминал сегодняшний день: жаркое солнце на латах, запах горячей пыли и разогретого рудуса (8), крики горнов, топот сотен ног. И суровое, напряженное лицо Молариса — как будто он не парад принимает, а руководит битвой.

Празднику конец, скоро казармы опустеют. Большинство из тех, кто сегодня поднимал пыль на площади, отправятся строить новый храм и мостить дороги. В империи мир. Кьяртан был уверен, что никто из бывших либертинов больше не рыпнется. Более того, он знал, что и Моларис в этом уверен.

Всё давалось Кьяртану легко, всё было в радость. Начальство отмечало, молодые воины считали примером для подражания. Подвигами он не хвастался: о Скогаре велено было молчать. Если спрашивали, врал, охотно и красочно, чтобы сразу было видно — вранье. Но подвиги придумали за него. Его приключения легли в основу нескольких популярных героических повестей. Кьяртан забавлялся, узнав об этом, но от роли героя отказался, можно сказать — отшутился. Он бы и сейчас веселился в компании, если бы не приказ Молариса. Велено к завтрашнему утру быть выспавшимся и трезвым.

Кьяртан думал уже перебираться в постель, но тут его позвали к Моларису. Пришлось встряхнуться и надеть приготовленную на завтра дорожную одежду — сегодняшнюю, парадную, он отдал в стирку.

Моларис вызвал его в малую зале для совещаний — в ту, где на потолке была нарисована белая роза. Обычно Кьяртана туда не пускали. Зачем он сейчас командующему? Его уже хвалили сегодня — перед всеми. Теперь станут ругать — с глазу на глаз? А за что его ругать?

Кьяртан перестал гадать, как только увидел рядом с командиром Сегестуса, бывшего медика Ансельма. Тот сидел в неудобном жестком кресле у низкого столика, и перед ним даже чашки не стояло.

Вернувшись в империю после смерти патрона, Сегестус поселился в родном Медиолане, в собственном доме, и с головой ушел в дела. Говорили, что он никому не отказывает в помощи, даже отребью из текстильных мастерских. В казармы Сегестус за год ни разу не приходил.

Кьяртан поклонился и начальнику, и медику и уселся куда указали: чуть в стороне, на шаткую скамеечку. Чутьем полупьяного человека он отметил, что и Моларис, и его гость трезвы как стеклышки. Должно быть, поэтому оба выглядели такими несчастными.

Они молча глядели на Кьяртана, пока он не почувствовал себя неловко.

— Добрый вечер! — сказал Кьятран Сегестусу, потому что надо же было что-то сказать. — Как поживаете? Вы видели Ренату?

— Ренату? — переспросил Сегестус. — Видел, а как же! — и после запинки добавил: — У нее всё хорошо.

Как-то так он это сказал, что Кьяртану не захотелось продолжать разговор. О чем спрашивать? Как у нее с Флавием?

Сегестус крякнул в кулак и посмотрел на Молариса:

— Ну вот, в присутствии молодого человека я и начну, пожалуй. Я сегодня говорил с Уиркой. И не узнал ее. Вы, Моларис, взяли на себя ответственность за родную кровь Ансельма. Я понимаю, с ней трудно. Но почему такая странная форма обучения? И какой смысл в таких частых метаморфозах? Вы пытаетесь сейчас, немедленно сделать из нее атлета? Но вы же не подстегиваете ее естественный рост, вы его сбиваете, извращаете развитие. Если уж идти на метаморфоз, то лет через пять, когда тело полностью сформируется. Вы, может быть, забыли, что я полтора года назад практически полностью пересоздал ее — на коленке. Она еще от этого не оправилась, а вы наворотили сверху не пойми чего. Ну, не сделаете вы из нее за год сильного бойца. Она у вас просто надорвется.

Кьяртан хотел спросить Сегестуса: «Что же вы не появлялись всё это время, если так заботитесь о родичах Ансельма?» Но удержался. Он помнил, как Сегестус пытался поговорить с Уиркой.

Было это еще в Скогаре, когда все узнали о гибели Ансельма. Уирка была сама не своя. С наступлением темноты исчезла, а утром вернулась в дом Ларса вместе с Флавием.

Флавий за ту ночь преобразился: в нем появилась завидная легкость, он не ходил — он занимался любовью с окружающим пространством. Пространство блаженствовало. Лучи благосклонности мерзавец направлял сразу на всех. Кьяртан и на себе ощущал действие этого обаяния — тревожащего как тепло и свет, липкого как грязь.

Ночью Уирка и Флавий подрались — да так, что чуть не разнесли Ларсу дом. Кьяртан подоспел уже к концу драки. Спросонок он решил, что вломились враги. Всё, что могло разбиться, было разбито. В дверях лежала разломанная на три части столешница — швырнуть ее вот так мог кто-нибудь вроде Туммахойнена. Однако никаких врагов не наблюдалось.

Люди Ларса, ворча, устраивались спать. Моларис, бледный, осунувшийся, разговаривал с хозяином. Флавий и Уирка сидели рядышком посреди разгрома и тихо, без энтузиазма переругивались. Оба были изрядно помяты, Уирка держала правую руку на коленях, в ее ладони, как в чашке, собралась кровь — просачивалась сквозь пальцы, пятнала штаны. Рукав был разрезан, в прорехе под кровавым лоскутом виднелась широкая царапина на предплечье.

Кьяртан уволок Уирку на лавку у дальнего очага, и там Сегестус зашил ей рану, наложил повязку, а потом принес кувшин крепкого меда:

— Вот что. Сейчас мы напьемся вдрызг, и ты всё расскажешь. Эту одержимость можно выпустить наружу, если с кем-нибудь поговорить. По себе знаю. Выговоришься — будет легче. Я готов слушать хоть до утра. С места не сдвинусь, пока не закончишь.

Но Уирка беседовать отказалась. Выглядела она неважно: пустой взгляд, ровный неживой голос.

— Прости. Прогорела, думать не хочу, не то что говорить.

Сегестус, наверное, уже и сам видел, что бесполезно, но настаивал, грозил, что выпьет всё один, и в конце концов бросил кувшин себе под ноги. Кувшин, хлюпнув, раскололся, мед плеснул Сегестусу на ноги. Уирка аккуратно убрала в ножны кинжал, который как будто сам прыгнул ей в руку.

— Ну, выпью я. Ну, а толку? Как думаешь, много стоит разведчица, если ее развозит с выпивки? Ты мне можешь помочь. Возьми под опеку Флавия. Пусть работает с тобой. А то куда его деть?

Сегестус тряхнул головой:

— Само собой. Конечно. Разумеется. На кого его еще вешать — он же врач. Присмотрю за твоей… половиной, так уж и быть. Но… Ты сама не справишься. Взгляни на себя: тебе мало? Дальше будет только хуже.

— Да, мне мало, — ответила Уирка. — Спасибо, я на тебя рассчитывала.

И улыбнулась совсем по-старому, как улыбалась в Ольми.

Сегестус уже тогда должен был понять, что здесь ничего не сделаешь. И отступиться. Он взял на себя Флавия, Моларис — Уирку. Кьяртан же…

Кьяртан, пожалуй, не мог бы сказать, что поддерживает отношения с Уиркой: ведь поддержание отношений — дело обоюдное. Но он делал всё, что от него зависит. Длил уже ненужную дружбу — хотя бы ради памяти о том времени, когда они притирались, прикипали друг к другу на чужой земле, среди лесов и болот, колдунов и чудищ. Друзей не вычеркивают из жизни. Никогда. И не важно, что об этом думала Уирка.