Чтение онлайн

Кьяртан смотрел на них обоих и чувствовал, что не поможет им, высказав свои страхи и сомнения. Чтобы утешить Сегестуса, он сказал:

— Нет, никакого чудовища я не вижу. Вижу человека, который честно старается исполнять свой долг. Думаю, врач здесь сделает куда больше, чем такой балбес как я. Врач и жрец. Да, я думаю, здесь нужны врач и жрец — а больше никто в этом не разберется.

Сегестус кивнул ему. У него даже лицо разгладилось. Улыбки не было, но что-то просияло в нем изнутри, и Кьяртану стало стыдно за то, что он не был честен до конца.

— Хотел бы я знать, чем здесь помочь, — сказал Сегестус. — Я… Я буду приходить. И ты с Уиркой приходите ко мне. Когда угодно. Может быть, вместе что-нибудь придумаем.

«А как же Флавий?» — подумал Кьяртан, но спросить не решился. Он обрадовался приглашению. Может быть, удастся поговорить о Ренате. И даже увидеть ее, перемолвиться парой слов.

— Я на вас надеюсь, Сегестус, — сказал Моларис, вставая. — Раз уж мы оба взялись за это дело, его нужно выполнять хорошо. Если вам нужна помощь с Флавием — скажите. Не молчите, не надейтесь только на себя. Мне не хотелось бы… ничего неожиданного. А вы, Кьяртан, следите за Уиркой. Пусть ведет себя благоразумно. О любых подозрительных изменениях говорите мне. Да, предупредите ее: завтра она едет с нами. Я тоже понаблюдаю за ней. Возможно, здесь действительно нужен врач. Или жрец.

Флавий злился на себя. Зачем потащился к казармам? Просто, должно быть, устал. Накопилось. Надеялся встретить Уирку и поговорить. Поссориться, подраться — и спастись от безысходной тоски.

Всё это время он пытался выжить — назло всем. С расстроенным здоровьем, с оборванными социальными связями, с прошлым врага и репутацией ренегата. Выжить и занять достойное положение.

Год работы на Сегестуса вымотал его, как выматывает год тяжелой болезни. Работа на износ, за еду, без надежды что-нибудь изменить. Тесный дом Сегестуса стоял среди многоквартирных инсул как в центре улья. В инсулах жили работники императорских прядилен и суконных мастерских. Окно отведенной Флавию комнатки выходило на глухую серую стену. Если высунуться подальше, можно было увидеть и вторую стену, изрешеченную дырами окон, а за ней глухой грязный забор. Флавий вспоминал родное селение, невысокие каменные ограды, на которые можно облокотиться, маленькие дворики, обнесенные деревянными галереями, в виноградной тени. Широкую белую дорогу к сливовым садам, пыльные абрикосы на обочине… У него перехватывало дух от воспоминаний. Нет, он туда не вернется. Не дадут. Да и не примут его там.

Сегестусу, похоже, нравилось жить в людском муравейнике. Недалеко отсюда был храм Солнца, где Сегестус через жрецов получал благословение и запасы Крови Солнца для обслуживания нобилей. При этом Сегестус лечил и отребье. У него всегда было слишком много работы, а из помощников только Флавий и еще двое слуг.

Флавий заикнулся было Сегестусу, что он ученик жреца и хотел бы продолжать обучение, но подозрительного взгляда и вопроса: «Кто же тебя учил? Отступник Маркус?» хватило, чтобы больше к этому вопросу не возвращаться.

Бывало, Флавий запирался в своей комнате и беседовал с Магдой. Пытался выцарапать ее мира мертвых — для того, чтобы как следует оскорбить. Такие срывы случались с ним всё чаще.

Новый нексум мог бы успокоить, укрепить душу. Но у казарм Флавий ничего не добился. Только зря потратил половину выходного дня на дорогу туда и обратно.

Раньше военный лагерь находился за пределами Медиолана, но город разросся, и укрепления с казармами стали его частью. После реформы войска легионеров обычно селили по квартирам в городе, а казармы использовали под склады. Но в Медиолане многие горожане были замечены в сочувствии либертинам, а некоторые даже в прямой поддержке, поэтому Моларис предпочел разместить войска в лагере. Добраться туда было нелегко, а уж проникнуть внутрь почти невозможно. Флавий нашел себе помощников среди офицеров, но сейчас никого из них увидеть не удалось. Все были заняты сборами.

Вернувшись к Сегестусу, Флавий свалился на свое узкое ложе и лежал, переводя взгляд с низкого потолка на груду цветного тряпья в углу: у него уже давно не было ни сил, ни охоты прибраться в комнате.

Слугам он сказал, что заболел, и его оставили в покое.

Когда дверь распахнулась, и появился Сегестус с масляной лампой в руке, Флавий неохотно сел на кровати. Сегестус поставил лампу на скамью у входа, а потом неожиданно подскочил к Флавию и залепил ему пощечину.

Флавию показалось, что по комнате пошел звон. Он шатнулся, приложил ладонь к ушибленному месту.

— Что не так? Чем ты недоволен?

— Ты, сволочь, еще спрашиваешь? — загремел Сетестус. — Чего у тебя нет — мозгов или стыда?

Флавий посмотрел, нет ли на ладони крови. Он не мог понять, разбито ли лицо.

— Ну, давай поговорим, — сказал он. — В чем я провинился? Что мне предъявишь, кроме того, что я делал по чужим приказам? Или когда был не в себе? Сейчас я здоров — и чист.

— Чист? — Рука Сегестуса снова поднялась для оплеухи. Сегестус посмотрел на нее удивленно, как на чужую, и Флавий понял, что он не владеет собой. — По-твоему, чужая судьба — пристойная плата за твою жизнь?

— Скажи-ка, если я умру, что ты сделаешь, чтобы вытащить Уирку?

— Как можно сравнивать! Хм…

Сегестус умолк. Флавий вскочил с кровати и подался ему навстречу. Обида придала ему отваги.

— Вот именно. Всё, что угодно. Сегестус, я думал, что заслужил уже твое доверие. Что я должен сделать? Вспороть себе брюхо?

— Ф-фу-у! — выдохнул Сегестус. Под натиском Флавия он допятился до двери, но тут остановился. — Ты, вертун, меня когда-нибудь доведешь. Не всё, что угодно. В том-то и дело, что я не думал, что будет, если… Если тебя вдруг не станет. Внезапно. И возможностей для этого полно. Хочешь доверия? Откажись от Уирки. Не преследуй ее.

— Отказаться? — возмутился Флавий. — Вынуть глаз, выдрать сердце? А кто с ней останется — может, ты? Да я — всё, что у нее есть. Кому она нужна, кроме меня? — Он опустил поднятые в патетическом жесте руки, сел на кровать и заговорил, глядя в пол: — Я утром мотался вокруг этих их казарм… Как бы объяснить? Мы с Уиркой что-то вроде колков, а между нами натянуты струны. До предела, до последней, смертной боли. И они рвутся. Протягиваются новые — и снова рвутся… И ты уже воешь, и скрипишь зубами. Чем ближе — тем больнее, но увеличить расстояние ты не можешь, сам, по доброй воле — никак. Остается только нарезать круги. В конце концов ко мне вышел Моларис собственной персоной. И велел убираться: я, мол, беспокою Уирку. Я поинтересовался, как это я ее беспокою, если я снаружи, а она, мать ее за ногу, внутри? А Уирка, оказывается, только что вывихнула руку. О стену. И если я не уберусь, она себе что-нибудь сломает. Я спросил, какое право он имеет мучить моего нексума. А Мо… ларис… А этот ваш Моларис заявил, что следует воле Уирки. Я тогда говорю: когда сдавался, не предполагал, что вы практикуете бессмысленные пытки. Он сказал, что я давно уже не военнопленный и все вопросы ко мне сняты. И мне лучше вернуться к себе для исполнения верноподданнического долга. И я покорно убираюсь, и понимаю, что уже вообще ничего не чувствую. Оглушен. Сегестус, это смешно: два человека, облеченных властью, растащили влюбленных по углам и бдят, чтобы не сошлись. Это страшно: двое наблюдают, как подопечные истощаются у них на глазах. Вы счет не ведете? Не спорите друг с другом о том, сколько нам обоим еще осталось? Что за чудовищный эксперимент?

Сегестус прикрыл дверь и уселся рядом с Флавием. Вид у него был усталый и озабоченный.

— Флавий, давай начистоту. Уирка вытянула тебя с того света — из жалости, верно? Будь за это благодарен. И пойми: сейчас ты — болезнь. Что мне делать с болезнью? Посоветуй, коллега. Ты что, правда считал, что с тобой станут возиться, заботиться о твоем душевном спокойствии, сочувствовать, вникать? Тетешкаться? Тебе ли говорить о долге и позоре? — Сегестус оглядел Флавия с головы до ног и понизил голос: — Сказать, что делать, чтобы с тобой не обращались как с плесенью? Оставь в покое Уирку. И подумай о Ренате. Она тебя любит. Она уже год торчит здесь из-за тебя. А ты ей голову морочишь. Реши уже с ней как-нибудь, сколько можно пользоваться чужой жалостью? Ты взрослый, ты здоров, ты, как говоришь, чист. Давай-ка ты подумаешь головой — и поступишь порядочно?

Флавий склонил голову, погладил грубую обшивку тюфяка.

— Спасибо за совет. Я подумаю.

— Хорошо, — сказал Сегестус. Голос его подрагивал — больше от презрения, чем от злости. — Завтра свободен. Сколько тебе нужно, чтобы прийти в себя? Два дня, три? Бери. Только после этого я хочу видеть собранного и дельного помощника, а не… вот это.

Сегестус положил на стол несколько монет и вышел, хлопнув дверью, а Флавий остался сидеть, глядя на тусклую лампу. Он злился на себя. И чего орал? Сам себя завел. Думал разжалобить Сегестуса? Он и раньше знал, чего от него хотят. Чтобы примирился с ролью инструмента. Чтобы упрятал гордость подальше и продолжал работать — месяц за месяцем, до конца жизни.