Чтение онлайн

Беда была в том, что Кьяртан не мог простить ей связи с Флавием. Всё прикидывал, что в его подруге от прежней Уирки, а что от безумного либертина-перебежчика. Ведь нексумы — одно целое. Постоянное напряжение сыграло с Кьяртаном дурную шутку: ему казалось, что рядом двуличная гадина, которая всё время издевается. В каждом взгляде, в каждой фразе чудился двойной подтекст. Кьяртан бодрился, пытался победить неприязнь повышенным дружелюбием — и натыкался на стену: чутье на фальшь у нее всегда было острое. Может быть, Кьяртан и нашел бы способ стену обойти, но он боялся исследовать причуды этой двойной постоянно затмевающейся души.

Моларис, должно быть, тоже делал что мог. Больше всего Моларис уважал честную силу. Он учил силачей двигаться со скоростью и точностью человека с малым весом, а щуплых недолюбливал: «Ненадежный народ. Вертуны. Не знаешь, с какой стороны подойти». Именно поэтому, должно быть, Моларис не переваривал Уирку. Конечно, еще потому, что считал ее двойной предательницей. «Всё от дури и расхлябанности, — басил Моларис, передергиваясь от гадливости. — Такие хуже, чем идейные предатели. Попросту гниль».

На тренировках Уирке давали противников без учета разницы в весе. «Ты должна честно, понимаешь, честно его одолеть, — говорил Моларис. — Брось свой вертлявый стиль. Все время норовишь увильнуть. Ты вообще знаешь, что такое честность?»

И Уирка послушно заучивала стандартные приемы защиты и нападения для тяжеловесов. Она как будто забыла, что раньше изобретала боевые приемы на ходу. Под руководством Молариса она за год прошла три частичных метаморфоза — расширила и укрепила кости, нарастила мышечную массу. Она с трудом осваивала постоянно меняющиеся габариты, мучаясь с собственным телом, переставшим быть послушным и ловким. Полушутя заявила, что раз дисциплина дается сложнее всего, ее и намерена освоить, и разбивала голову об эту дисциплину, как о стену. Что руководило ей — желание исполнить волю дяди или желание полностью разделаться с собой прежней, похоронив разгильдяйку-разведчицу в упорном туповатом воине? Кьяртан этого не знал.

На тренировках Уирка раз за разом кидалась на бойца в полтора раза больше себя — и оказывалась на земле. Здесь ее выручала гордость. Она поднималась с широченной ухмылкой, готовая снова выполнить что велят. Кьяртан понимал, что сам бы так не смог, понимал и другое: лучше смертельно обидеться и на наставника, и на товарищей, и высказать всё, что о них думаешь, чем так улыбаться.

Выглядела Уирка внушительнее, чем раньше. Ростом сравнялась со Кьяртаном, а в плечах стала, пожалуй, даже шире. Пластика тоже изменилась, приобрела угловатую грациозность. Кьяртан наблюдал это с некоторой оторопью. Он не доверял метаморфозам и надеялся, что ему самому никогда не придется меняться.

Как ни странно, товарищи Уирку любили — может быть, как раз за бесхитростное упорство, с которым она пыталась выковать из себя что-то им под стать. Они не видели, чем она была, и не понимали раздражения Кьяртана.

Однажды Кьяртан почти в шутку спросил у подруги, куда делась прежняя Уирка, и получил в ответ насмешливое:

— А зачем мне теперь маска? Я больше никого не боюсь.

Кьяртан так и не понял, что именно было маской.

Не странно, что Сегестус теперь не узнает Уирку. Но что бы Сказал Сегестус, если бы ему, а не Моларису и Кьяртану, пришлось с ней возиться?

Моларис терпеливо, несмотря на усталость, выслушал претензии Сегестуса и сказал мягко:

— Вы неправильно понимаете цель тренировок. Я не хочу делать из нее атлета. Мне просто не нужно сюрпризов. Пусть разбирается с собственном телом, так всем будет спокойнее. Я не стану растить у себя под боком чудовище.

— Чудовище? — Сегестус стал похож на сварливую старуху: уперся в собеседника злобным, острым взглядом и зажевал губами. Кьяртан не помнил за ним подобного. Раньше он почему-то считал, что на Сегестусе скогарские похождения отразились меньше, чем на других, а теперь видел: Сегестус постарел, причем безнадежно.

— Девочка, племянница Ансельма? — голос Сегестуса дрогнул. — Это она чудовище?

— Ошибка думать о ней как о девочке, — сказал Моларис, и Кьяртан оценил, как терпеливо он смягчает голос.

А Сегестус не собирался ничего смягчать. Он дал волю раздражению:

— Вот оно что? А как же следует о ней думать?

Моларис положил ему на рукав руку, успокаивая.

— Если вы о полуразорванном кор нексуме, вспомните Ансельма. Стал ли он чудовищем? — спросил Сегестус.

— Ансельм. Покажите мне другого такого, как он. Но с Ансельмом вопрос решен, а с Уиркой я пытаюсь решить здесь и сейчас. И вы мне вроде как должны помогать, Сегестус. Это же на вашем попечении половина вашей девочки — бывший либертин. — Голос Молариса переменился, окреп, взгляд стал строже. — Я до сегодняшнего был уверен, что могу на вас положиться. Но сегодня утром… Сегодня утром мне сообщают, что Флавий отирается у казарм. Что я должен об этом думать? Мало того, что ваш подопечный слоняется без дела — значит, вы позволяете ему бездельничать, — так еще и беспокоит Уирку, о которой вы, вроде бы, заботитесь.

— Флавий? Отирается у казарм? — Сегестус снова зажевал губами. Из взгляда его ушла злость, и он стал бестолковым и напряженным, как у попугая.

Моларис улыбнулся, всем своим видом выражая терпение:

— А Уирка вам не рассказала? Жаловалась на тренировки, на метаморфозы, а про то, откуда у нее свежий вывих руки, промолчала? Не рассказала, как сегодня кидалась на стены? Ну, вот она, ваша девочка. Если бы вы чаще нас навещали, если бы понаблюдали за ней, возможно, вы приняли бы мою точку зрения. И о Флавии вы могли бы рассказывать время от времени. А то я год ничего о нем не слышу — и вдруг он тут как тут. Почему? Зачем? Кто позволил?

— Флавий — здесь? — переспросил Сегестус.

— Да я же вам говорю. Пришел рано утром, шатался у стен лагеря. Спровоцировал Уирку… Я не знаю, что это было. Припадок?

— Боги! Я думал, Уирка с кем-то подралась.

— Подралась! Ну, можно и так сказать. Со стенами. Раньше я думал, что мы с вами справляемся. Теперь я думаю, что даже такой город как Медиолан слишком мал для двоих. Их надо развести подальше. Или усилить надзор.

— Усилить надзор! — воскликнул Сегестус. — Я не тюремщик. Чего вы хотите от Флавия? Он хороший врач. Его крепости можно позавидовать. Я и не помню никого, кто в его положении мог бы вернуть себе вменяемость и работоспособность. Флавий — идеальный инструмент, оказавшийся в неправильных руках. При должном подходе вполне полезен. Моя задача — вновь встроить его в общество.

— Вы делаете что можете, — сказал Моларис. — И Уирку, вон, собрали по кусочкам. Считай, пересоздали. Но ведь вам и раньше приходилось иметь дело с подобными малолетними в таком же состоянии, верно? Были и помоложе — и они умирали под руками на столе, а чаще просто в открытом поле? Уирка выжила чудом, но я всё равно не понимаю, почему именно эта ваша пациентка непременно должна быть счастлива и благополучна. Даже если вы всю свою горечь за тех, кого не смогли спасти, вложили в одну, это не…

— Да что говорить? — оборвал его Сегестус. — Когда лечишь, не думаешь, стоит ли пациенту жить дальше. Дурное это дело — привязываться. Портит характер. Куда лучше связываться — вот как Флавий…

Он встал, прошелся по зале. Склонился над Кьяртаном:

— Что ты скажешь? Ты тоже видишь в Уирке чудовище?

Кьяртан деликатно кашлянул.

— Я не знал, что Уирка… сегодня поранилась. Было не до того. Так-то она, конечно, скучает…

— По Флавию? — спросил Моларис.

— Ну…