Чтение онлайн

— Вперед!

Деревня стояла на склоне холма, за полуразрушенным частоколом. Растус приказал обыскать каждый дом, каждый погреб, а сам поехал вдоль частокола, и взял с собой только Артуса и его молодцов.

Лошади с трудом пробирались по заснеженному склону. Когда завернули за угол, Растус увидел висящую на одной петле калитку и от нее четкий след — кто-то недавно проехал верхом. То есть Растус точно знал, кто. И понял вдруг, что в деревне больше никого нет. Совсем никого. Ишь, в двух домах очаги они разожгли… Он наклонился к уху Уирки:

— Вздумала меня обмануть?

Та обернулась.

— Ансельм мне дядя, а ты, значит, тетушка? — И, получив тычок в зубы, улыбнулась так, что аж блеснуло. — Ты думал, Ансельм скрывает вашу связь? Вы нексумы, а ты его не знаешь.

Растус еле сдержал руку: очень уж хотелось размазать эту глумливую морду в кашу. Он направил коня по следу, в низину, к ручью, что ворочался в снегах как живое существо. Здесь след терялся. Ансельм, получается, пустил лошадь по ручью — вверх ли, вниз? Растус вслушивался — и не находил отклика. Говорят, многие нексумы могут определить местонахождение друг друга так четко, словно связаны веревкой. Ничего подобного Растус никогда не мог.

Преследовать дальше? Разделиться? И влететь в ловушку, наверняка приготовленную Ансельмом?

— Возвращаемся, — приказал он.

В деревне, как и ожидалось, никого не было. Невычищенные очаги чадили в разоренных, давно покинутых домах. Грубая, наспех сделанная приманка, чтобы заманить Растуса. Как же легко его провели! И, конечно, главной наживкой был Ансельм.

Домой добрались еще быстрее, чем до деревни. И увидели у дома свежие следы — снегопад, впрочем, успел сгладить их очертания. Судя по всему, враги прошли по заледеневшей реке как по дороге. Побывали в доме и вернулись, оставив Растуса — с чем? Об этом не хотелось и думать.

Растус отвесил пленнице подзатыльник и соскочил с седла. Поводья перекинул Артусу.

— Эту заприте. Глаз не спускать!

И первым пошел к дому. Переступил порог, ожидая всего что угодно. Была у него глупая надежда, что, может быть, враги еще в доме, устроили засаду. И тогда он уничтожит их всех. С таким настроением человек, бывает, бросается на взбесившегося быка — уверенный, что завалит его голыми руками.

Но никто не выскакивал Растусу навстречу, ни враги, ни соратники. Растус споткнулся о раскиданные скамьи, выругался и потребовал факел. Дом был пуст, очаги догорели. Столы и лавки валялись на боку, под ногами хрустели черепки разбитой посуды. Тела воинов из отребья лежали порубленные. Запах остывающей крови проникал, казалось, сквозь ноздри прямо в душу и будил в Растусе исступленную ярость. Нигде не было видно ни нобилей, ни колдуна. Похоже, Магду и Маркуса застали врасплох и, одолев, утащили с собой.

Первым делом Растус проверил хранилище — пусто. Ни черного кинжала, ни камня-амулета с собранной силой. Значит, пока болван Флавий маялся дурью у лагмана, считая себя хитрым разведчиком, за ним проследили и вызнали всё про Маркуса и колдовство.

На единственном неповаленном столе лежало око. Когда Растус уезжал, оно было заперто в шкатулке и убрано на дно сундука в хранилище. Растус дотронулся дрогнувшей рукой до стеклянной поверхности, позвал:

— Ансельм!

В глубине шара показалось до боли знакомое лицо — с выражением вежливого отстраненного интереса. Ансельма освещал ясный белый свет, как в полдень над снегами. Он был спокоен, как всегда, но как-то не то чтобы осунулся — потускнел. Под глазами и у губ залегли тени, и лик полубога стал лицом обычного человека. И это немного остудило гнев Растуса.

— Давно не виделись, — ни радости, ни досады не слышалось в голосе Ансельма. Он просто констатировал.

— Почему ты меня не дождался в деревне? — спросил Растус.

Ансельм чуть поднял бровь: мол, ты серьезно?

Растус наклонился к шару.

— Что это ты затеял, Ансельм? Новая тактика? Это не о бреченная приманка, Уирка твоя всё знала. Игра в паука и шершня? Для такой игры нужен кто-нибудь покрупнее. Я же ее просто раздавлю, мокрого места не останется.

В том кругу, к какому принадлежали когда-то и Ансельм, и Растус, обреченной приманкой называли человека, которому давали заведомо ложные сведения и направляли к врагу. Ломаясь под пытками, он честно рассказывал все, что знал, вводя врагов в заблуждение. На памяти Растуса Ансельм ни разу не пользовался этой подлой уловкой. Игра в паука и шершня строилась на известной басне. Врагу подставляли слишком крупную фигуру, способную разрушить изнутри все его планы. Уирка очевидно не годилась ни на роль обреченной приманки, ни на роль шершня. Одно было ясно: Ансельм мог отправить племянницу на такое дело только с отчаяния.

— Не надо никого давить, — сказал Ансельм. — Признай уже, что проиграл. Верни мне Уирку, и я не буду тебя преследовать. Твоя сила останется с тобой. Станешь хозяином средней руки или воином в чьей-нибудь дружине. Сиди в Скогаре, и никто за тобой не придет. Я ухожу, Растус. Больше мне здесь делать нечего.

Растус скривился. Да, конечно. Провести остаток дней как ничтожество там, где сила буквально разлита в воздухе. Не посметь ее взять. Или научиться тянуть силу в себя, как местные колдуны, и превратиться в чудовище. Замечательное будущее — да, Ансельм? А что станет с тобой, если я превращусь в чудовище?

— Ты не выполнил свою клятву, — ответил Растус.

Ровные брови Ансельма приподнялись, изображая удивление, твердые губы дрогнули.

— Ты поклялся доставить меня к императору, — напомнил Растус.

— А. Об этом не беспокойся. Мы с императором решим этот вопрос.

— Я хочу вернуться в империю, — настаивал Растус.

Ансельм пожал плечами:

— Ты вольный человек.

— Верни всё, что взял у меня. Верни Маркуса, Скъегги, Магду. Отдай амулеты. Верни всё, что украл, — повторил Растус, понимая, что беспомощен. Ансельм променял племянницу на колдуна и амулеты и обратно ничего не отдаст. — Послушай, Ансельм. Ты ведь понимаешь, что я с ней могу сделать? Я ведь не просто покалечу. Она позора не оберется до конца дней, а с ней и весь твой род.

— Зачем? — спросил Ансельм, и легкая досада просквозила в его голосе. — Зачем вымещать обиду на ребенке? Ты проиграл, Растус. Прими поражение достойно.

— Вот как? Ребенок? Ты отправил этого ребенка вредить мне — это, значит, достойный поступок? — Ансельм ничуть не смутился, и Растус не выдержал, фыркнул. — Только не говори, что это ее собственная идея. Игра в шершня. А тебя поставили перед фактом.

Ансельм вздохнул:

— Сережка ее у тебя?

И Растус ему поверил. Да, девчонка могла провернуть всё самостоятельно. Проследила за Флавием, вызнала про черный кинжал, подставила себя как приманку и уже в лесу, во время охоты навязала своим самоубийственный план. Через сережку, да. В это поверить легче, чем в то, что Ансельм намеренно пожертвовал племянницей, чтобы разоружить Растуса. Тогда должен быть кто-то еще, кто знал, где сейчас остановился Растус. У Уирки есть еще одна сережка? Ее ведь даже толком не обыскали. Или за Флавием кто-то проследил до самого дома. Флавий говорил о том, что Уирка гостила у лагмана с приятелем… Хорошо, теперь, кажется, всё ясно. И во всем виноват Растус: не надо было заставлять дурака-медика шпионить, не его это дело.

— Я не хочу тебе зла, — сказал Ансельм. — Твои люди, кроме колдуна и жреца, будут у тебя завтра же. А ты верни Уирку. В целости. Впрочем, если ты ее выпорешь, я возражать не стану.

— Нет. Ты отдашь мне все, что забрал.

— Я не буду спорить.

— Я тоже, — Растус схватился рукой за шар, желая смять лицо Ансельма. Шар потух.

Какой обмен возможен, если обменивать соглашаются только Магду и слуг? Ансельм не причинит вреда Магде. А Растус найдет способ освободить ее из плена — хоть в Ольми, хоть в империи. Его женщина его дождется. А Уирку он выпорет. Так выпорет, что с Ансельма слетит вся его невозмутимость.

Растус отнес шар в хранилище и запер в сундуке. Что ж, теперь надежда только на Арзрана. На колдуна, притворившегося божеством. Пусть Ансельм не обольщается, его побратим не сдастся. Да, Растус полностью проиграл, и нексум его теперь уйдет, совсем уйдет, со всем украденным добром, бросит Растуса в Скогаре, среди дикарей, которым плевать на империю и на либертинов. Но кое-что у Растуса останется. Часть Ансельма, практически его дочь.

У него перехватило дыхание, и кровь бросилась в голову. Высокое пламя, а ведь это приятно! Что ж, дорогой мой нексум, если я и останусь здесь, то не в одиночестве, совсем не в одиночестве!