Чтение онлайн

Как приехал к деду Сева, первое время долго лампу не задували, разговоры вели. Данила – на своей лежанке на печи, Сева – у окна на добротных нарах. Загонял его дед сначала на полати – мол, теплее. А куда теплее, если и у окна дышать нечем? Лето на дворе, а он печь каждый вечер топит. Мёрз под старость – думал, и другим холодно. Даже Лупаню в избу звал, но та только ушами стригла, припадая головой к порогу, да хвостом крутила так, что от ветра, поднимаемого хвостом, искры сыпались от дедовой цигарки, а в дом не шла.

– Спалишь ты мне избу ненароком, где жить тогда будем? – задавал ей вопрос и тут же поучал: – А зря, Лупанюшка, не идешь – с людьми не скучно. От одиночества ведь скулишь, по себе знаю, знакомо чувствие такое. Вон недавно тоже чуть скулить не начал, ладно, бог внучка послал. – Повернулся к Севе: – Не в обиду, что внуком зову?

– Ну, дед, ты даешь! Мне же в радость! Как-то по-домашнему, по-родственному. Приятно даже, будто в детстве себя снова чувствуешь и заботы вроде как детские – на рыбалку сходить или просто побродить по лесу.

– Ну, коли так, то хорошо. Я уж думал, испортился в городе. Тут по весне в деревню сын председателев приезжал… Да знаешь ты его! Дрыном звали. Сейчас в Красноярске живёт, при дороге не то магазин держит, не то столовую – не знаю, врать не буду. Идёт весь крахмаленный, руку с сигареткой на отлёт держит, сурьёзный такой. А я-то по стариковской памяти возьми и назови его Дрыном. Другой бы радовался, что не забыли его в деревне, помнят. А он, видно, обиделся, обозвал меня неприглядно. – Дед шмыгнул от обиды. – Я-то по-старому, как испокон веку было… А он пнём меня обозвал…

– Да ты не обижайся на людей, дед! Люди, они разные. – Сева приобнял Данилу за плечи. – Кто-то помнит свои прозвища и гордится, а кто-то избавиться от них хочет. Только если уж оно прилипло, то до могилы иногда. Ты бы, дед, его по отчеству назвал – здорово, мол, Дрын Иваныч, он, может быть, и не так бы оскорбился… Да это, деда, все преходящее и внимания не заслуживает, плюнь и размажь. Их много таких Дрынов, пол-России… Я вот тоже с работы ушёл из-за такого же Дрына. Стоит ли внимание на них обращать?

– Прав ты, видно, внучок. Дела и посерьезнее есть. Вот все разгадку ищу одному случаю, тока не нахожу уж, почитай, больше полвека. А хотелось бы знать, а то помру, неровен час, и не узнаю. А там ведь спросят…

– Где, дед, спросят? На том свете, что ли? А тоже не переживай – там тебе уже будет все по барабану.

– По какому барабану? – Данила был поглощён думой и говорил словно сам с собой. – Барабана у него не было, сидор только…

– Да так теперь говорят, дед!.. А ты о чём? Какой сидор? У кого?

– Да так, ни о чём, вспомнил вот войну. Тут у нас в войну в деревне чудеса твориться стали, вот сидор-то и припомнил.

– Да, странности, дед, и сейчас иногда происходят. Я даже кандидатскую по этому поводу написать хочу. Вот, наверное, у тебя и начну. Отдохну немного, силы наберусь в лесу да в горах – и вперед с песней!

– А напишешь ли?

– А почему нет? Тема интересная, никем не изученная – простор на этом поприще. Индивидуум тоже есть.

– А что это за зверь, индивидуум твой?

– Ну, отдельный человек, которого изучал.

– Совсем вы язык испоганили, чёрт-те что говорите, будто русского вам мало. А я про то, разрешат ли тебе писать…

– А кто запретит?

– Те, от кого эти чудеса исходят. Я вот в свое время тоже хотел рассказать, и сейчас есть о чем. Только меня предупредили, вот и молчу…

– Боишься, что ли?

– Да мне бояться уже нечего, жизнь-то прожил, одна Лупаня из близких осталась. Тут, Сева-Севастьян, другое, необычное…

Сева вдруг почувствовал, что старик знает что-то такое, что даже он со своим складом ума, пытливого и неординарного, не нашел ответы на свои вопросы.

– Ну, если нельзя о странностях, так расскажи хоть, кто предупредил?

– Кто – не знаю, не видел его. В лесу это было, ночью. Он за спиной стоял, а чтобы я его не застрелил с испуга, обездвижил меня.

– Как это «обездвижил»?

– Не знаю… Только я и шелохнуться не мог, пока его не выслушал.

– А потом чего?

– Так ушел, видно! Утром я только очнулся, солнце увидел и встать смог.

– Да ты, поди, задремал, вот и привиделось.

– Может, и задремал… Не знаю. Только речь у него была такая же, как у охотника с рогатиной…

– Так, может, голос попутал? С кем не бывает?

– Так я не о голосе, внучек! О речи! Он ведь говорил – пел будто. Складно и мудрёно… И с песней его вроде как темень над тобой расходится, но только мне вот страшно стало. Я ведь сначала не послушал, что мне сказали в лесу. Домой когда пришёл, трезвонить стал по простоте душевной. Так мне сразу наказание вышло, не залежалось – год немтырем проходил, голос пропал. И у врачей был, и у бабок. А те на простуду сваливали… Только сам-то знаю, что не так: не остужался я. Что бы ни кричал или говорил – люди меня не слышали, а вот собака слышала и понимала. Я когда это понял, проверять стал. Она, где если отстанет – забалуется с зайчишкой или еще с какой собачьей радостью, – крикну без голоса, а она бежит, торопится. Вот с тех пор с ними и зачал говорить. Это человек не слышит, а она всё понимает. Вот хоть возьми Лупаню! А ровно через год, день в день!.. На заре иду с озера – сети проверял, – на взгорок поднялся, вижу: баня моя в конце огорода горит! А нет никого! Забыл на секунду, что немтырь, да закричал, чтобы матушку разбудить. И не поверил ушам своим, внучок! Голос! Да такой сильный прорезался. Я когда свой голос услышал, лицо от радости руками закрыл, а после отнял ладони… А баня и не горела вовсе, стоит себе, в утреннем солнышке купается…

– Ну, как врач, я могу объяснить, что с тобой было. Сейчас это не проблема – стресс. Или что-то подобное у тебя, видно, было. От этого человек иногда и речь теряет, и память. Только я ведь объяснять не буду, не хочу. Потому что после того, как мы все по полочкам разложим, на каждую странность формулу выведем, скучно становится. Тайна исчезает, словно отнимают что-то. Грустно… Наверное, теперь оттого, что почти на все случаи ответы находим, и сказок новых не стало. Перестали писать их люди…

– Оно так, Сева-Севастьян, сказки писать перестали. Добрые сказки. А другие пишут, про вампиров да всяку нечисть. Их не то что детям – взрослым читать нельзя.

– Ну, это сказки, дед! Страшного в этом нет. Хорошо, что хоть вообще читают.

– Не скажи… От доброй сказки и доброе дитя растет. А сейчас в сказках одна кровушка. И что вырастет после таких сказочек? Вот то-то, не знаешь. А я знаю! Они после этого и котят топят, и ноги им отрывают. Вот отсюда все начинается – все беды наши. Кровопивцами растут… А со мной что произошло – не болезнь. Смикитил я, что это наказание было за язык мой! Вот с тех пор о чудесах и молчу. Вот и тебе говорю: если разрешат тебе написать твою… ди-сир-та-цию. Нашли же слово, мать твою! Язык сломаешь.