Чтение онлайн

Хаса был настоящим франком — еще один такой случай и он всерьез рассорится с коллегой Курцем за то, что тот поцеловал его жену.

Тяжелый фолиант вдруг перестал казаться древним. Азиадэ стала читать дальше.

«Еще один пример: однажды я сходил в Тиросе в баню и взял себе закрытую кабину. Только я закончил купаться, как ко мне ворвался мой слуга и закричал:

— Хозяин, что ты на это скажешь — в бане находится женщина.

Я сразу же поспешил в общий зал. И правда, там находилась молодая женщина, которая стояла рядом со своим отцом, франкским рыцарем. Я не поверил своим глазами и сказал другу:

— Ради Аллаха! Это действительно женщина!? Я хочу чтобы ты в этом убедился.

Мой друг подошел к ним и на моих глазах убедился, что это действительно женщина. После этого франкский рыцарь повернулся ко мне и сказал:

— Это моя дочь. Ее мать умерла, и у нее никого больше нет, кто мог бы ее искупать. Поэтому я привел ее, чтобы искупать самому.

— Ты мудро поступил, — отвечал я, — да благословят тебя небеса.

Но про себя я подумал: «Глядите же, правоверные, какие противоречия: франки не знают что такое честь, не знают чувства ревности, и все же они блещут своей невероятной смелостью, хотя смелость рождается из страха потерять честь. Да проклянет их Аллах»».

Азиадэ закрыла книгу. Давно ли она выходила на пляж, сгорая от стыда, оттого что посторонние мужчины смогут увидеть ее полуобнаженное тело. Нет, Хаса не был порочным. Он просто был франком, как те рыцари, которых высмеивал воин Усама. Ничто в нем не напоминает его предков, которые жили в Сараево и оберегали своих жен. Он стал частью мира, в котором родился и в котором чувствовал себя хорошо. И нет его вины в том, что Азиадэ понимает рыцаря Усаму и смеется над франками, которые уходят, оставляя своих жен одних разговаривать с чужими мужчинами. Азиадэ задумалась. Огромная пропасть отделяет ее от мира Хасы и нет моста через нее. И в этом нет вины Хасы. Несправедливо наказывать его, если все люди вокруг поступают так же. Азиадэ вздохнула: нет Хаса не тот человек, который может стать отцом ее детей. Она взглянула на «Книгу назиданий».

Как в каком-то сказочном хороводе представила она себя, идущей рядом с воином Усамой ибн Мункыз, отцом и османским принцем, который находится сейчас в оазисе и называет себя Джоном Ролландом. Она словно воочию увидела этот волшебный хоровод, который тянулся через столетия и обхватывал землю, как обручальное кольцо обхватывает безымянный палец.

Как загадочно переплетаются мысли людей, их сны и воображения.

В берлинском кафе «Ватан» за чашкой остывающего кофе сидит старый паша, уставшими старыми глазами смотрит он на индийского профессора у стойки и думает о принце, который оказался слишком слаб для того, чтобы завоевать его дочь, и о своей дочери, которая живет с неверным и все еще не забеременела.

В своей ординаторской на низком круглом стуле сидит доктор Хаса. Богатая полячка жалуется ему на рефлекторный невроз. Он обрабатывает килианские точки и думает о Азиадэ, которая в соседней комнате читает непонятную арабскую книгу и громко смеется. Он думает о ней с большой любовью и некоторой тревогой, ведь ей всего двадцать один год и она дикарка, которой нужно управлять в мире европейских традиций.

На террасе кафе на Ринге сидит Марион. У нее красивое загорелое лицо и она надменным взглядом наблюдает, как облетает с деревьев листва, и думает о том, что лето уже прошло, о Фритце, который ее бросил, о своей впустую растраченной молодости. Еще она думает о Хассе и его молодой красивой жене, которую она встретила в Земеринге в тот злополучный день, когда к ней в номер ворвался ненормальный, называвший себя принцем и пытавшийся увести ее с собой. Она печально улыбается и качает головой. Этот ненормальный, возомнивший себя принцем, был счастливее ее, молодой, красивой, впустую растратившей свою молодость.

А в нескольких кварталах, на Грабене, в накуренном игровом зале одного из кафе сидит доктор Курц. Лица посетителей бледны, женщины наряжены. Доктор Курц отложил карты и откинулся в сторону.

— А все-таки у коллеги Хаса очень красивая жена, — говорит он сидящему рядом доктору Захсу.

— Да, очень красивая, — подтверждает доктор Захс.

— Но с такими странными нравами. Я не понимаю Хасу, о чем можно говорить с этой женщиной. Стена! Совершенно иной мир! Можете говорить, что хотите, коллега, но все-таки азиаты очень отличаются от нас. И никакое воспитание тут не поможет. Разве я не прав? Когда эта женщина сидит, тупо глядя перед собой, меня охватывает ужас за Хасу. Трудно себе представить, на что способен этот, незнакомый нам менталитет. С таким же успехом можно жениться на эскимоске или негритянке. Ей место в гареме, в окружении паши, принца. Кстати у меня в Земеринге недавно был такой случай. Один сумасшедший заявил, что он турецкий принц. Это как раз для фрау Хаса. Ха-ха-ха.

Доктор Курц смеялся, а перед воротами Гадамеса, на широкой каменистой поляне сидел Джон Ролланд, ничего не подозревающий о мыслях, таинственным образом вьющихся вокруг его особы, о людях в далеких странах, неведомым, загадочным образом связанных с ним. Он сидел на небольшом камне. Перед ним раскинулась унылая, знойная и каменистая Сахара. Ветер веял над пустыней, подобно горячему дыханию невидимого гиганта. Перед Ролландом возвышался каменный идол Эль-Эснама — таинственные ворота Сахары, древние, ветхие, загадочные, будто оставленные здесь циклопом.

Справа и слева простирались убогие шатры племени Тарки. Перед ними сидели укутанные с головы до ног крепкие худощавые мужчины, и с презрением смотрели на чужака. Выжженная земля пахла гарью. Где-то вдали к тунисской границе тянулся караван.

Издалека верблюды были похожи на песок, развеянный ветром. Они несли золотую пыль из Тимбукту, ароматические масла из Гата, слоновую кость и перья страуса с далекого юга.

Стройная женщина, без чадры и с открытой грудью показалась у входа в шатер. Она подошла к Ролланду. Ее огромные темные глаза смотрели вдаль, на пылающую гладь песка и камней, она вдохнула горячий воздух и сказала:

— Красиво здесь, чужеземец. Нигде больше в мире нет такой красоты.

— Да, — ответил Ролланд и посмотрел на женщину со смуглым лицом и обнаженной грудью, — ты из племени Тарки, где женщины правят мужчинами?

Она кивнула и заговорила:

— Много лет назад в нашем племени произошел спор между мужчинами и женщинами. Женщины покинули своих мужей и уехали от них, вооруженные и на верблюдах. Мужчины преследовали их. Произошла страшная битва, в которой мы, женщины победили. С тех пор власть принадлежит нам и мы одели мужчин в чадру, в знак их покорности.

Женщина замолчала, а потом гордо продолжила:

— Так рассказываем мы чужакам, но это неправда. На самом деле никакого сражения не было. Просто мужчинам хорошо под защитой женщин. Мужчина без женщины жалок и беззащитен. Бессмысленно скитается он по пустыни, убивает и ворует, и никто не хочет видеть его лица. Дом и защиту обретает он в шатре женщины, поэтому мы и заслужили эту честь.

— Да, — сказал Джон, — жалок и беззащитен мужчина без женщины.

Он поднялся и пошел по каменистому полю. Горячий ветер обжигал ему спину. Он вступил в оазис. Узкие улицы словно склепы. Беспорядочными треугольниками возвышаются крыши домов. Негритянки с тремя синими полосками на висках проходили мимо, и плечи их все еще немного горбились в память о рабстве.

У квадратного источника Айн-уль-Фрас шелестели пальмы. Пожилой мужчина со старческими слезливыми глазами сидел у водяных часов.

— Айн-уль-Фрас, — сказал он — это святой источник, названный в честь кобылы пророка. Уже более четырех тысяч лет здесь эти часы и ни разу они не останавливались.

Джон содрогнулся. Здесь, на краю земли, время исчисляется тысячелетиями.

Он пошел домой, в свою комнату. Сэм Дут уже спал. Печатная машинка была похожа на пасть некоего зловещего чудовища с четырьмя рядами клыков. Джон разделся. Темнело. В оазисе царила вселенская тишина. Джон лежал в постели и широко раскрытыми глазами вглядывался в темноту. Он был странником между мирами, вечно гонимым своим беспокойством, как мужчины из племени Тарки, которые скитаются по пустыне, воруя и убивая.