Чтение онлайн

— У меня нет выбора.

Я улыбаюсь; другого ответа я не ждала. Он прав: у него нет выбора. И Филипп об этом знает. Я сразу догадалась, когда он вернулся, глядя мимо меня. Словно на собаку, которую собираются усыпить. Вся эта мнимая беременность — чушь собачья. И все эти фантазии, которыми со мной делилась Ульрике. Я сама себе соврала.. Пусть у меня едва не лопнуло сердце, когда он бросил конверт на стол.

Если бы там оказались мои анализы, я умерла бы на месте.

— Ты с самого начала все для себя решил? — я даже не пытаюсь подняться на ноги. Что толку прыгать, упираться, сопротивляться. — Поэтому и купил телефон. В плане шага навстречу?..

— Похоже, я единственный, кого пока что не поставили в курс, — бросает Филипп.

— Я сама догадалась, — я поднимаю к нему глаза.

— Поделишься?

Ральф убирает руку. Я могу встать. Слава богу, у него хватает совести не сказать сейчас: «Это для твоего же блага!» Филипп слегка поднимает голову. Но я не собираюсь ему рассказывать. Анализы я спрятала в пожелтевшей «Русалочке». Оригинал. Копии остались в Гремице. Пока Ральф дома, почту епископа разбирает Райнер.

Лишь вопрос времени, когда все станет известно.

— Да поделюсь, — я отворачиваюсь и нагибаюсь к микроволновке. В черной зеркальной поверхности отражается мое лицо.

Как же все надоело. Притворяться, пытаться быть такой же как все... Оттянув край века, аккуратно вытаскиваю линзу. Затем — вторую. Приморгавшись, поворачиваюсь к нему лицом.

Филипп отшатывается.

Мне трудно его винить. Глаза у меня голубые с красными вкраплениями. Словно кто-то взял в руки гвоздик и расцарапал до крови радужки. Люди отшатывались от меня всю жизнь. Только Антон настолько желает денег, что готов закрыть на это глаза... При условии, что свои я прикрою линзами.

— Я — альбинос.

Он нервно усмехается. Но вглядевшись в мое лицо, довольно быстро сопоставляет факты. Его взгляд говорит так много всего, чего я не хотела бы слышать. Я молча опускаю глаза. Боль такая, словно меня жрут заживо. И я понимаю вдруг, отчего Русалочка не убила Принца в ту последнюю ночь. Как жить триста лет, понимая, что твоя любовь была не нужна?

Она сама хотела исчезнуть. Раствориться с рассветом. Чтобы не осталось больше ни горя, ни боли, ни слез.

Андерсен был садистом. Русалочка должна была умереть!

***

Я аккуратно надписываю конверт, прислушиваясь к их ссоре. Филипп, мягко говоря, недоволен. Ральф, судя по его тону, не может понять почему. В конверте анализы, фотография на которой рукой Ральфа написано «Сахарная кукла» и короткая записка от меня лично. «Моя дочь — моя сестра!» А на снимке — Джессика. Ослепительно красивая, молодая Джессика, с летящими по ветру волосами. Улыбается в камеру, прижавшись щекой к моей щеке. Белой-белой, как мертвое рыбье брюхо.

Жаль, что Фил — не дальтоник. В черно-белом цвете я могла бы показаться ему красавицей.

Сунув конверт под футболку, я поднимаюсь. Если пойти сейчас, я еще успею к отправке вечерней почты. Автозагар начинает сходить. Я линяю, словно старая стенка. Надо бы завтра утром сходить в бассейн. Хлор сожрет все лишнее, быстрее, чем Лона — пирожное.

Кстати, хорошо, что я не стала писать ей: Филипп все выяснил. Врачебная ошибка. Они перепутали меня с другой пациенткой. Ее тоже зовут Верена. Только не Дитрих, а Дитич. Бывает. Что я могу сказать?

Подумав, я надеваю очки.

Запал прошел. Я еще не готова ко встрече с миром.

***

— Больной ублюдок, — говорит Филипп, когда я спускаюсь в холл, — держать маленькое чудище взаперти, пока большое носит епископские одежды...

— Она не чудовище. Она очень красивая девочка... И вообще, не смей, понял!? Я люблю ее.

Я останавливаюсь: следующая ступенька скрипит, а мне ужасно хочется дослушать их разговор.

— За такие бабки я Джессику полюбил! — он оборачивается и смотрит в упор. — Ты слышала о таком понятии, как «периферийное зрение». Нет? Иди сюда. Я тебе объясню.

Я спускаюсь по лестнице и снимаю очки. Пусть Ральф наслаждается моей естественной красотой, раз уж такой ценитель. Филипп, чуть прищурившись, смотрит в мои глаза. Я их закатываю.

— Садись, я с радостью повторю. Я, по праву отчима, спросил твоего очаровательного возлюбленного, насколько он серьезно настроен.

— Я это слышала.

— И знаешь, что он сказал? Что епископ — твой дедушка, очень щепетилен по твоему поводу.

— Ну, еще бы, — говорю я. — Я бы на его месте тоже была щепетильной по моему поводу.

— Я держу тебя здесь, потому что одна ты жить не умеешь, – вскидывается Ральф. – Ты — ребенок во всем, что не касается секса! Весь этот цирк — адвокат, суд... Ты хоть понимаешь, что все могло выплыть наружу?

— О, ужас! Вот бы старый пердун взмок, объясняя теорию непорочного зачатия.

— Имей совесть! — яростно обрывает Ральф. — Я — тоже священник. У нас тоже могли бы быть дети. Или тебе не приходит в голову, что и у епископа было право любить!?

У меня отвисает челюсть: он что, серьезно? Право любить?!! Ральф, неверно истолковав запрос, со вздохом садится рядом.

— Он ни за что с этим не смирится... Он чуть не спятил, выяснив, что ты трахаешься с Филиппом. Представь себе, что будет, если вдруг выяснится, что все это время ты жила со мной! Ты — его внучка, — говорит он почти умоляюще. — Он любит тебя...

— Ральф, — обрываю я низким дрожащим голосом. — Если не можешь не лгать мне, лучше молчи.

Он поднимает голову:

— Что, прости?!

— Ты знаешь, ЧТО!

— Нет, не знаю, — чеканит он.

Устало выдохнув, я тоже поднимаю глаза. Сил больше нет...

— В Гремице я сделала тест ДНК. Альбиносы не падают с неба. Я хотела лишь убедиться.

— Вот зачем ты ходила к Джессике.

— Да. И я виделась с епископом. Он чуть не сдох от любви ко мне.

— Чего ты хочешь этим добиться?..

— Свободы.

— Что ты будешь делать с этой свободой? — спрашивает Ральф. — Бегать вдоль набережной и трахаться с первым встречным?

— Филипп — не первый встречный! Ты это прекрасно знаешь... Как и то, почему епископ всеми силами пытается держать меня здесь. Тест ДНК показал, что я — плод связи двух очень близких родственников...