Чтение онлайн

— У Джессики был брат-близнец, — отвечает Ральф, помолчав. — Ты знаешь об этом. Мы говорили тебе, что твой настоящий отец погиб. Так вот, это правда. Он изнасиловал ее. Всего один раз, но этого оказалось достаточно. Он повесился, когда понял, что натворил...

— Ральф, — снова перебиваю я. — У меня не было образцов этого воображаемого брата! Хватит уже легенд. Епископ трахал свою собственную дочь и я — тому доказательство. Все! Точка! Епископ — мой дедушка. Епископ — мой отец! И я скажу тебе еще больше: меня этот старый хер трахал тоже!

Как долго длится это молчание? Я измеряю его ударами сердца. Потом, сквозь грохот крови в висках, я слышу гулкое тиканье. Значит, время не замерло. Замер Ральф.

— Как ты можешь вообще произносить подобное вслух?..

— Ральф, — произносит Филипп, стиснув его плечо. — Ральф, никто не платит подобных денег за то, чтобы скрыть дочь. Такие деньги платят тогда, когда твоя дочь — твоя внучка...

— Я не верю, — говорит Ральф.

— Потому что не хочешь верить.

— Ты знал? — он вскидывается, словно это Филипп скрывал от него всю правду. — Это ты все подстроил!

— Джессика говорит об этом денно и нощно... Верена родилась с генетическим отклонением... Я окончательно убедился, когда Джессика принялась требовать сделать ей ребенка, чтобы, — он сплевывает ругательство сквозь оскаленные зубы и я вспоминаю вдруг: тот случай. Тот давний случай, когда он нанюхался кокаина и изнасиловал Джессику.

— Да, — произносит он, опуская глаза. — Я вышел из себя... Мне хотелось убить ее... Я хотел, чтобы эта тварь поняла, что чувствует маленькая девочка, когда ее... До меня лишь потом дошло, что как раз это — она знает.

— Джессика — сумасшедшая, — повторяет Ральф. — Словно если повторить это еще раз, заклятье сработает. Все будет так, как он хочет.

— Джессике было тринадцать, когда родилась Верена, – медленно говорит Филипп. – Она очень маленькая и тощая. Но даже такая она была уже не в его вкусе. Поэтому, она решила подарить ему другую маленькую девочку. Лишь бы оставаться с ним. Чего она не учла, так это того, что Верене может это понравиться... Эта толстуха-психолог была права. Насчет педофилии..

У Ральфа глаза безумца, но сделав над собой нечеловеческое усилие, он сжимает зубы, не завопив: замолчи! И я понимаю вдруг: в глубине души он все время знал правду, просто не мог, не хотел в нее верить.

— Вот почему он боялся выйти из номера, — тихо заканчивает Филипп. — Верена могла узнать его... Память всегда могла к ней вернуться.

— Ты все это подстроил! — говорит Ральф. — С самого начала... Ты все это подстроил!.. Вбил ей это в башку.

Филипп медленно поднимает глаза.

— Нет, — отвечает он. — Я всего лишь нанял актера, который согласился сыграть ее дядю... Отдай мне конверт, Верена. Чтобы прятать письма под майкой, нужно по меньшей мере носить корсет.

Он требовательно протягивает руку и у меня не хватает духу отказывать. Я отдаю конверт. Да и почему не отдать? Там лишь копии. Вряд ли Филипп станет пытать меня, а просто так я оригинал не верну.

— Почему ты не сказал мне?

— Что толку было пытаться сказать тебе, если ты не хотел знать?

— И что ты собираешься делать со своим знанием?.. — голос Ральфа звучит безжизненно. — Выжать из него остатки наследства?

— А почему нет? — Филипп пожимает плечами. — Я не святой и не пытаюсь сделать мир лучше. Хрен знает, сколько таких вот девочек у него на счету. И мне даже плевать на них. Слабые всегда умирают первыми. Это закон природы. Я — сильный. Я буду жить.

Он проходится по комнате взад-вперед.

— Помнишь, когда нас вышибли?.. Мой отец сказал мне, что в его роду вторые сыновья становились священниками, а не гомиками. И что я отныне ему не сын. У меня есть десять минут, чтобы дойти до ограды. На что я буду жить, его не особенно волновало. «Можешь сдавать задницы пожилым содомитам!» Так он сказал. Епископ только кивал и слушал... Он-то у нас — святой. Когда ты попросил меня жениться на Джессике, мне было практически все равно. Я уже не соображал, что делаю... Ты, якобы, был его сыном, продолжателем его рода, а я никогда не был создан для службы... Но у той ветви, к которой относится Райнер, у женщин очень специфические черты... Ты, конечно, не знаешь, но я-то часто виделся со своими кузинами. Ты представил мне ее и сказал: «Джессика», я услыхал «Бинго!»

— Теперь понятно, почему он восстановил именно тебя, а не своего племянника...

— Для Ральфа это было так важно. Служение, вера, стремление возвыситься над голосом плоти... Сильно ты возвысился? Всю жизнь ты живешь во лжи. И даже сейчас ты цепляешься за эту проклятую ложь, лишь бы не снимать епископа с пьедестала...

— Прекрати! Хватит! — я встаю между ними, загородив Ральфа.

В последний раз я видела его таким, когда садилась в машину женщины из службы опеки. И мне не хочется пережить это снова.

— А то, что? — спрашивает Филипп, сузив глаза. — Ты расплачешься?

— Да! — отвечаю я.

И он... прекращает. Говорить, по крайней мере. Ходить по комнате он умудряется с удвоенной скоростью.

— Есть вещи, в которые невозможно поверить сразу, — швыряю я ему в спину. — Я тоже не могла! Если бы не анализы...

Филипп оборачивается. Так резко, словно я бросила в него не слова, а по крайней мере, тарелку.

— Он держит тебя взаперти. В деревне, которая тебя, якобы, убивает...

— Тебя это не касается!

Я стискиваю напряженное, словно камень плечо. Ральф вскидывает голову и в его глазах я вижу много всего такого, что предпочла бы не видеть. Боль, ярость, стыд и... чувство вины. Я верю: он ничего не знал. Но от этого почему-то еще больнее: как можно не знать? С другой стороны, ведь верит же вся деревня, будто фрау Вальденбергер — чокнутая. А она и рада: может говорить во всеуслышанье, не таясь...

Совсем, как Джессика. Да, как Джессика. Она всегда говорила правду.

Филипп смотрит на меня в упор и почувствовав его взгляд, я поднимаю глаза. Теперь, по крайней мере, мне ясно зачем я ему понадобилась. И почему больше не нужна. Для нас все кончено. Пусть дальше разбираются сами.

— Я люблю тебя, — произносит он. Так обреченно и глухо, что до меня не сразу доходит смысл его слов. — Ты меня с ума сводишь... Наверное, это мне наказание, за то, что не стал священником. Любить без взаимности...

Ральф вздрагивает, словно его ударило током. Так вздрагивают, просыпаясь в ночи оттого, что приснилось, будто падаешь с лестницы.